Глава 2

В пятницу без десяти восемь у ворот на Калужской стояло двенадцать человек, я пересчитал дважды, после четырёх часов сна цифры держались плохо. На створке висел лист из принтера: «ТРЕБУЮТСЯ СЛЕСАРЬ, ХОДОВИК, МОЙЩИК. СПРОСИТЬ АНАТОЛИЯ». «Анатолия» Толян, похоже, разглядывал дольше остального, Анатолием его на Калужской стали звать не так давно.

Краски с очереди легли на меня ещё от угла, как свет встречной фуры в лобовое. Серое от недосыпа и безденежья, у кого-то узкая лазурь поверх, и в виске заныло сразу.

— Ну что, начнем, — сказал Толян. — Только, Ген, я никогда собеседования не проводил, так что тут все на тебе будет.

Сам он сел на стул, спиной к пустому столу Руслана, на углу которого остался круглый след от кружки. На подоконнике, у герани, лежал рулевой наконечник с «Поло», мужик на прошлой неделе его не забрал, «мне эта железка зачем».

— Это им. Буду давать в руки, пусть скажут, что с ним.

Первый, лет пятидесяти, с кепкой в руке, перечислял, где работал, и последним назвал сервис Гриши Самойлова, по ходовой.

— У Гриши, — повторил Толян. — Строгий мужик.

— Строгий, но справедливый.

— Гриша три года как на Хованском лежит. Я на похоронах был. Ты у него в каком году работал, напомни?

Мужик открыл рот и закрыл. По серому на нём прошла лимонная рябь, как по луже от ветра, и во рту у меня встала жжёная резина. Он сказал «может, перепутал» и ушёл сам.

— Гриша за царапину штрафовал, — сказал Толян в пол. — Он бы у него неделю не продержался.

Второй ещё с порога нёс вчерашнее, и Толян ему руку не подал, сказал, что в понедельник, трезвым, с утра. Под серым на нём лежала лазурь, и в понедельник он, может, и придёт.

Третьим вошёл Костя, лет сорок пять, в куртке с чужого плеча, и руки ему было деть некуда. Из кармана у него торчала розовая детская резинка с пластмассовой клубникой. Толян дал ему наконечник.

— Что с ним?

Костя повернул шар к окну, надавил большим пальцем на шток и покачал, люфт было слышно.

— Пыльник порван, смазка ушла, вода зашла. Такой на мелочи стучит, а на крупной яме молчит. — Он отдал наконечник Толяну в руки. — Я бы человеку показал, пусть сам пальцем пощупает. Иначе думают, разводишь.

Он сам назвал правило, и Толян посмотрел на меня. Костя увидел взгляд и тут же выдал:

— Я это… только к девяти могу. Дочку в садик вожу, жена в ночные, утром спит. Если к девяти нельзя, скажите сразу, я другое поищу. Я не торгуюсь, у меня просто садик.

Лазурь на нём пошла ещё на слове «садик», ровной лентой, без дрожи, и во рту у меня стало прохладно. Толян написал на листе «Костя, ход., 9.00» и подчеркнул девятку, и Костя выдохнул, по серому на нём разошлось салатовое, и руки он наконец сунул в карманы.

Женя, двадцать лет, пришёл в кроссовках, на которые ещё не садилось масло. Наконечник взял двумя руками и честно сказал, что не знает. Год он мыл машины и хотел в слесари, мыть можно и до пенсии.

— А чего не спросил, раз не знаешь? — сказал Толян. — Шар ходит. Пальцем ткни.

Женя ткнул, шар заходил, и он смотрел на это во все глаза. У меня во рту стало горячо и сладко, карамель, золото на парне стояло жидкое, молодое. На мойку шёл Ильдар, а Женю Толян написал учеником к Витьку, на третий пост, и приписал сбоку «кроссовки сменить».

Игорь приехал из Чехова на первой электричке, два года отработал там на точке Дроздова и ушёл, когда платить стали через раз. Про наконечник сказал то же, что Костя, злее.

— Я у Ольги в блоге прочитал, про старую деталь в руки. Думал, враньё, для картинки. Если правда, я бы хотел тут работать, если для картинки, я на электричку.

Толян записал его в Чехов.

Моторист из гаражей напротив развернул на столе свёрток, и в кармашках лежали ключи от восьмёрки до двадцать четвёртой, без единого пустого.

— Мне белая нужна. Вся. Я в гаражах пятнадцать лет, руки есть, а в банке меня нет, ипотеку не дают. Нужна бумага, что я существую.

Я сказал, что всё белое, по трудовому. Его Толян написал к седому, старшему на третьей точке.

Ещё четверо запомнились одним жестом на всех: каждый вертел наконечник и смотрел на Толяна, угадывал ответ по лицу. Одиннадцатый вошёл с резюме в файле и положил его перед Толяном. Говорил он складно, про дилера и сертификаты, наконечник повертел и назвал всё по учебнику.

Читался он с трудом, висок к одиннадцатому уже тянуло. Плотная серая штора, как в переговорной, когда напротив садится человек после репетиции. Потом он взглянул на меня, и сквозь серое прошло узкое горячее оранжевое, азарт игрока при хорошей карте. Во рту у меня встала аптечная мята, а под мятой лежало железо.

— Ты от Орлова или от Руслана? — спросил я.

Он не ответил, забрал файл и вышел, дверь прикрыл без стука. Толян посмотрел на меня.

— Ты чего?

— Угадал.

Двенадцатым вошёл Юра, и Толян встал с табурета. Юра при Семёне, решале Дроздова, был лучшим слесарем второй смены, Толян рассказывал о нём ещё зимой: «Руки от бога, только он при Семёне остался, а я нет». Наконечник Юра взял не глядя и сказал про него всё, и ещё про резьбу на правом у рестайлингового «Поло», чего не сказал бы и я.

Читать его я уже не хотел, голова болела, но золото шло само, честное, он любил железо. Толян тянулся к листу.

— Беру, Юр. Со второй смены на первую пойдёшь?

— Пойду, — сказал Юра, и на этом «беру» золото на нём ушло под широкое оранжевое, как давление в ресивере у верхней отметки. Он посмотрел мимо Толяна, на пустой стол Руслана, на след от кружки, и оранжевое держалось, пока он смотрел. Что он там видел, я мог только догадываться, и догадка у меня была одна.

— С Русланом видишься? — спросил Толян, не поднимая головы от листа.

— Года два его не видел.

По золоту прошла лимонная рябь, узкая, и жжёная резина встала у меня во рту второй раз за утро. Толян писал. Потом Юра перевёл глаза на него, и поверх всего легла полоска пурпура, как царапина. Он смотрел на Толяна сверху. Толяна при Семёне вывели за ворота, Юра остался.

— Ты от Орлова или от Руслана? — спросил я во второй раз за утро.

Юра усмехнулся и положил наконечник на пол.

— Руслан говорил, что вы догадливый. — Он поднялся. — Жаль. Бокс хороший.

Он вышел, и Толян медленно поднял взгляд на меня.

— Как ты их? — спросил Толян.

— Глаза бегают.

— У второго не бегали.

Я молчал, секунд пять, и Толян все эти секунды смотрел на меня и потом сказал:

— Я с ним в одной смене стоял, — и тихо добавил. — Значит, в людях так и не научился разбираться.

Он опустил глаза в лист и вычеркнул одну строку так, что ручка прорвала бумагу.

У меня заныло под лопаткой, за Толяна, с опозданием на всё утро. Юру он взял бы не глядя, и Юра сливал бы все что тут происходит Руслану, а Толян бы и не догадывался. Макс держал людей на расстоянии папки, про каждого знал всё и никому не говорил. Здесь я знал про Юру больше Толяна, Толян это понял, а объяснение у меня было одно, про глаза, и на Юре оно уже не сошлось. С этим и сидели друг напротив друга.

— Четверо с улицы, четверо моих, — сказал он. — Восемь на шесть. Семён бы сказал, много.

Он положил наконечник на подоконник и ушёл в бокс, через минуту подъёмник на четвёртом посту пошёл вверх.

***

Раиса Михайловна положила передо мной стопку. Шесть актов об отсутствии, составленных ещё в четверг, по листу на каждого. На троих с Калужской стояли подписи Витька и приёмщика, два чеховских подписал парень с сигаретой за ухом, шестой, с третьей точки, седой.

— Подпишите, Геннадий Дмитриевич. По ним можно увольнять за прогул, пункт шестой восемьдесят первой. Только это запись в трудовой, навсегда. Парня с мойки с такой записью не возьмут даже на мойку.

Мне хотелось поставить подпись. Особенно в акте Руслана. Они ушли ночью, с базой в файле, и прогул был самое мягкое слово из тех, что у меня нашлись. Под ним лежал акт на молодого мойщика, и я представил, как парень с этой записью кладёт трудовую на стол следующему хозяину. Злость вся была на Руслана, а листов в стопке было шесть. Ручка уже стояла на строке, вот это и было стыдно. Я положил её на стол.

— По собственному. Все шестеро, без отработки, датой последнего рабочего дня.

— Хорошо. Акты всё равно подпишите, в них только то, что человека на месте не было, мне без них табель не закрыть. Расчёт по последний рабочий день. — Она сняла очки. — Расчёт и туда же компенсация за отпуска. У Руслана три года без отпуска, восемьдесят четыре дня. Напишу сумму, вы не обрадуетесь.

Она написала на углу акта, и я не обрадовался. Руслан выгрузил мою базу и за это я платил ему три отпуска, которых он не брал, при Дроздове за место держались зубами.

— Руслану платить не хочу. Придержать можно?

— Нельзя. — Она этот вопрос ждала. — Удержания по сто тридцать седьмой, ущерба в нём нет. Ущерб только через суд, а база клиентов это уголовное, с этим к юристам. Задержите хоть на день, пойдут проценты, и он пойдёт в трудовую инспекцию, он грамотный или подскажут. А инспекция придёт на всю сеть и смотреть будет, как оформлены те, кого вы утром набрали. Я при Дроздове одну проверку пережила, когда он с областными поцапался. Второй не хочу.

Придержи я деньги, и Руслан с инспекцией вошёл бы на Калужскую в понедельник, вместе с клиентами. Шестой ход после пяти, моей рукой.

В прошлой жизни мне не пришло бы в голову, что бухгалтер может сказать «нельзя» и оказаться права.

— Платим всё. В срок.

Я подписал все акты, и телефон на столе тренькнул. Ройтман, по Руслану.

«Сто восемьдесят третья, часть вторая. И двести семьдесят вторая, если докажем, что выгрузка выходила за его обязанности. Режима коммерческой тайны у покойного Дроздова, боюсь, не было. Это наша слабость. Р.»

Я прочитал номера статей, убрал телефон в карман.

***

Отец приехал в субботу без пяти семь на белой «Камри», оставил её во дворе, и поехали на «Киа» к нему на дачу под Тулу, отец спереди, Лера с Бароном сзади, Барон всю дорогу дышал мне в затылок. Красок не было ни на ком, отец говорил про профнастил, который завезли в пятницу, и я слушал его просто ушами. Сначала было неловко, как на чужой машине без гидроусилителя, потом стало честно. Что у отца внутри, я узнавал по тому, где он замолкает.

Тёмно-зелёные листы лежали у стены стопкой, ветер с поля дёргал плёнку за угол, на крыше с лета была перекрыта половина. Лера сказала, что взяла бы графит, под зелёным дом похож на остановку.

Лист профнастила вдвоём несётся легко, пока его не поднял ветер, а на лестнице он становится парусом. Руки мёрзли сразу. Саморезы с шайбой отец высыпал в банку из-под кофе, я держал по три в губах, и во рту у меня стоял цинк, мой собственный, без всякого дара. Шуруповёрт у отца был с одним живым аккумулятором.

Отец саморез ставил в волну, тянул, пока прокладка не расплющится, и проверял пальцем. Лера внизу держала лестницу и отгоняла Барона, который считал, что лестница для него.

— У меня в восемьдесят девятом бригадир ушёл в кооператив, — сказал отец на четвёртом листе, не отрываясь от шуруповёрта. — Увёл полцеха. Я начальником цеха был первый год, пришёл утром, а половину станков некому включить.

— И что ты сделал?

— Ничего. Работал с теми, кто остался. Через полгода половина вернулась. — Он вогнал саморез, проверил пальцем. — Сами пришли, по одному. У бригадира платили больше, а правил не было, кто ближе к бригадиру, тот и прав. Люди без правил работать боятся, Ген. За деньгами уходят, а возвращаются за правилами. — Он помолчал. — Кого держишь, те и есть цех. Остальные в цеху просто стояли.

Я сказал, что Толян набрал восемь на шесть мест, и перечислил всех, двоих в Чехов, моториста к седому, остальных на Калужскую. Считал я на пальцах, зажав шуруповёрт под мышкой, и отец кивал на каждого, как принимал металл.

— Двое лишних это запас. У меня запаса не было.

Следующий лист мы поднимали молча, и отец заговорил, когда прижал угол коленом.

— Твой этот, с папкой. Андрей. После приёмки ещё час по цеху ходил, в-вот, Костина спрашивал, заводского зама, у кого металл берём. У нас там показывать нечего. Потом письмом запросили копию протокола, на «ВентИнвест», это Орлову, Костин отправил. А шеф-инженер от производителя улетел с тремя банками мёда, Костин ему через переводчицу объяснял, что это натуральный мёд и больше ничего.

— Орлов теперь знает, что у нас в Ступино чисто.

— Знает. А что ещё он хотел, ты знаешь?

— Догадываюсь.

Отец не стал спрашивать. До конька он дошёл первым, сел верхом, я сел напротив, ветер здесь бил в спину. Отец снял перчатку, достал очки, посмотрел на стык и убрал их обратно.

— Я про эту крышу ещё до анализов на ДНК думал. Когда статью про тебя прочитал и фотографию увидел, с носом. Нос у тебя мой. Подумал: в-вот бы крышу с ним вдвоём. Глупо, да? Человека не знаешь, а крышу с ним крыть хотел.

Он смотрел на стык.

— А ты, оказывается, был. Всё это время.

Я вынул саморез из губ. Красок на отце не было, смотреть было не на что, кроме рук, и они лежали на коньке одна на другой, с «Командирскими» на левой. Ответить надо было за двоих. За Гену, у которого отца не было вовсе, и за Макса, от которого отец ушёл, когда Макс ещё не умел читать, и оба сидели сейчас на коньке и мёрзли.

— Не глупо, — сказал я.

Второе слово вышло хуже первого, горло его не пустило, и я подождал, глядя на стык, пока отпустит. Саморез я крутил в пальцах, цинк на нём успел согреться. Макс про отца не думал тридцать лет, это было самое дешёвое решение в его жизни, оно держалось без ремонта. А этот человек мерил крышу на двоих по фотографии в газете. Я сунул саморез обратно в губы, потому что рот надо было чем-то занять, и отец кивнул и надел перчатку.

Внизу Лера крикнула «Барон!». Барон уходил за угол дома с новой рыжей перчаткой в зубах, из пары, которую отец купил к субботе и оставил на крыльце, работал он в старых. Шёл он не спеша, с перчаткой наотлёт, хвост стоял антенной.

Отец посмотрел на крыльцо, где лежала вторая.

— Одну оставил. Из уважения.

Толян позвонил в начале первого, когда мы спустились за аккумулятором.

— Гена. Двое обратно просятся. Мойщик молодой и слесарь с четвёртого. Мойщик с утра у ворот стоял, я ещё не приехал, а он стоит. На базе у Руслана мойки нет, ему сказали помогать слесарям за половину. Я его взял, трудовая чистая, ты ведь прогул не ставил.

— Не ставил, — сказал я и посмотрел на отца.

Он стоял у крыльца, дышал на пальцы и слышал мою половину разговора.

— Ну вот. А слесарь в трубку мямлит, что ошибся. Я сказал в понедельник прийти. Пусть две ночи подумает, как он ошибся. Правильно?

— Твоё решение, Толян. Калужская твоя.

Он сказал «ага» так, что было слышно, как кивнул.

Отец сказал «по одному» и пошёл в дом греться. Через минуту выглянул и добавил, что поставил чайник и что есть у него запасы хорошего чая еще от Тамары.