Глава 3

Чай у отца заваривался по регламенту, и регламент был не мой. Банку он снял с верхней полки — с той, куда не дотянется случайный гость — и держал её так, что всё стало понятно без слов: вещь ценная, открывается по поводам, а поводов до сегодняшнего дня не находилось. Чай от Тамары, сказал он, и больше про чай не сказал ничего. У отца важное всегда короче неважного.

— Сахар в-вот, кусковой. — Он поставил на стол сахарницу со щипцами. — Ложкой не мешать. Тамара говорит: кто сахар в чае размешал, тот не чай пьёт, тот сироп пьёт. — Он взял кусок щипцами, отколол зубами краешек, зажал за щекой и отпил из кружки прямо через сахар. — Вот так. Сахар во рту, чай в кружке, и каждый сам по себе.

Лера сидела напротив с красными от ветра щеками. Барон тёплым тяжёлым мешком улёгся мне на ноги, рыжую перчатку принёс с собой, положил у морды и смотрел на отца снизу. Отец посмотрел на перчатку и забирать её не стал.

— Водосток, — сказал он, поставив кружку на колено. — Желоба я взял, кронштейны не взял, думал, старые пойдут. Не пойдут, ржавые насквозь. В субботу следующую куплю и сделаем. Один конец повешу сам, а ты с той стороны подержишь, там с лестницы не достать. Если у тебя дела, скажи, я Костина позову.

Он сказал это так, как говорят про хлеб, который надо захватить по дороге. Летом он звонил раз в две недели и перед каждым звонком, я это слышал по голосу, придумывал зачем. Теперь у него был водосток с ржавыми кронштейнами, и этого ему хватало. Я сказал «приеду» и допил чай.

— Желоба тоже зелёные? — спросила Лера. — Я к остановке уже привыкла, вы не меняйте.

— Зелёные. Под крышу, — сказал отец и, кажется, не понял, про какую остановку, а переспрашивать не стал.

Собирались недолго. Отец сматывал удлинитель на локоть, Лера мыла кружки в тазу, потому что воду он на зиму уже слил, а Барон ходил за ней с перчаткой, пока Лера не убрала её в карман.

Выехали в четвёртом часу. Отец сел вперёд, посидел прямо километров двадцать и уснул, уронив голову к стеклу, «Командирские» на левой руке лежали на колене. Человеку шестьдесят семь, и он с утра простоял на крыше с саморезами в губах. Лера сзади молчала, чтобы его не разбудить, Барон дышал мне в затылок, потом и он уснул, и я вёл и смотрел на дорогу, и в руках ещё жил холод с профнастила.

Дома отец пересел в «Камри», завёл, опустил стекло.

— В субботу если получаться будет, созвонимся заранее. Кронштейны на мне.

Он уехал, и Барон ещё с минуту стоял у калитки и смотрел туда, где только что была машина.

***

В понедельник я приехал в «Диагност» к восьми, в свой сервис на Московском шоссе, у заправки, где до четверга начальником производства был Толян, а теперь он сидел на Калужской. Серёга, наш механик, стоял у ворот ангара с листом бумаги и ждал меня, это было видно по тому, как он посмотрел и сразу опустил глаза в лист. С Бароном дома я за выходные отвык от красок, при Бароне я их не вижу вовсе, а на Серёге их было много. Серое лежало на нём широко и глухо, как сырой картон, под серым стояло тёплое бурое, с ржавым железом у меня во рту, и злился он на себя, это бурое он держал, как держат горячую деталь, не выпуская.

— Ген, тут такое. — Он протянул лист, исписанный мелко, с нажимом. — Я в пятницу записал «Фокус» на ГРМ, на вторник, к обеду. Мужик в четверг с утра в Москву уезжает, ему надо до среды, до вечера. И в пятницу же, через час, записал «Солярис» на сцепление, тоже на вторник. Хозяйка сказала, во вторник у неё единственный выходной. Я обоим сказал «да». — Он помолчал. — А подъёмник один. Второй с пятницы занят, там «Газель» с мостом висит, ждёт подшипник. Сцепление на «Солярисе» это коробку снимать, день. ГРМ тоже день, если без сюрпризов, а сюрпризы на «Фокусе» всегда. Я один. Два дня работы на один день и один подъёмник, и обоим я уже сказал «да».

Объяснял он хорошо, по порядку, и обоих клиентов я понимал. Правую руку он держал на листе, с батиным обручальным кольцом на безымянном, так и не сняв его после того казуса с Людой, и сейчас крутил большим пальцем, не замечая.

— Ген, я машины понимаю. — Он смотрел в лист, не на меня. — Мне коробку снять, ГРМ выставить, я сделаю, ты знаешь. А как это всё разложить, кто за кем, чтобы один другому не мешал, чтобы человеку не врать… Не вывожу я. Толян это в голове держал, пока тут был, я даже не знал, что это отдельная работа.

Под бурым у него стояло узкое честное золото, к железу, к коробке, которую он снял бы и один, и карамель во рту у меня встала поверх ржавчины и не перебила её.

Я взял лист и позвонил обоим. Мужик с «Фокуса» на среду сначала не согласился, боялся, что не успеем сделать, и я отдал ему помпу по закупке, без наценки, и мойку сверху. Он подумал и сказал «ладно, лишь бы до четверга». Хозяйке «Соляриса» я сказал, что во вторник делаем, и чтобы она не ждала у нас весь день, машину к вечеру пригоним сами, к подъезду, если она скажет адрес. Она сначала не поверила, потом сказала адрес и переспросила, точно ли привезем. Я дописал на листе Серёги «ср, 8.00, помпа по закупке, мойка» и «вт, пригнать, Весенняя», и отдал ему лист обратно.

Серое на нём пошло салатовым по краю, он выдохнул и сказал, что «Солярис» завтра загонит с семи. Двадцать минут и два звонка. Так я и мог делать каждое утро, приезжать к восьми и брать у Серёги лист, только руководителя у «Диагноста» от моих приездов не прибавится. Серёга пошёл в ангар, и через минуту на свободном подъёмнике пошла вверх серая «Нива» из утренней записи. Я постоял у ворот с телефоном и поехал на Калужскую.

***

Лёня стоял у конторы, когда я въехал во двор, в чёрной куртке, с ящиком инструмента у ноги. С этим ящиком он в четверг ночью вышел с этого двора, другого у слесаря не бывает, и теперь на ящик он не смотрел. Худой, под машинку стриженный, лет тридцати, при Руслане он держал четвёртый пост. На меня он посмотрел и сразу перевёл глаза на бокс, откуда должен был выйти Толян.

Толян вышел из бокса, на ходу переложил ручку в нагрудный карман, кивнул мне, Лёне сказал «заходи» и прошёл в контору первым. Сел он за стол Руслана. В четверг, когда я отдал ему Калужскую, он просил меня «за этот стол не сажать», и вот сидел, и локоть у него лежал в сантиметре от следа от кружки. Я взял с подоконника наконечник с «Поло», он так и лежал у герани с собеседования, и встал у окна. Лёня сел на табурет и ящик поставил между ног.

— Почему вернулся, не спрашиваю, — сказал Толян. — Ты мне это в вчера в трубку промямлил, хватит. Ты мне другое расскажи. Что ты делал в четверг ночью, по порядку. С самого начала.

Лёня посмотрел на ящик.

— В среду Руслан собрал нас у стены, после смены. Нас трое, я, мойщик и он сам. С Чеховом и с третьей он по телефону говорил, он так и сказал, «те уже в курсе». Сказал: с четверга работаем на базе, у мясокомбината, там Орлов арендует, ставка выше, работы будет под завязку, своих поведёт по списку. Кто с нами, свое забирает и утром там на месте. Кто нет, тот остаётся при новом хозяине, который Толяна привёл.

Он сказал «Толяна» и запнулся.

— Дальше, — сказал Толян.

— Ночью приехали. В два, около того. Ящики вынесли, вывеску вынесли, она тяжёлая, втроём еле-еле. Руслан в конторе сидел, за компьютером, минут сорок. Потом сказал: всё, поехали, у меня список, с утра звоните клиентам по списку, кто вам свой. — Он вытер ладонь о колено. — Я звонил. Четверым. Двое приехали.

— А машины?

— Машин… — Лёня поднял голову и посмотрел на Толяна в первый раз. — Машин восемь было за четверг и пятницу. На шестерых. На базе четыре поста, из них два без подъёмника, яма и всё. Мы на ящиках сидели, Анатолий. Я в пятницу три часа сидел на ящике и ждал машину. Про деньги спросил, Руслан сказал: с выручки, в конце месяца, сейчас поток пойдёт. А какой поток, у них минус тридцать на всё висит, с чего выручка. Мойщик в субботу ушёл, Руслан на него орал за то, что он слесарям ключи подаёт медленно, у него мойки там нет. Орал он там на всех, не как здесь. Здесь он потише был.

Восемь машин за два дня на шестерых и деньги в конце месяца. Про Орлова я слышал в четверг от самого Руслана, в воротах базы, он тогда помахал договором с печатью, «теперь и бумага есть», а кто там за кем стоит и надолго ли, я мог только складывать в уме. Я переложил наконечник в другую руку, в виске чуть тянуло, Лёню я читал десять минут не отворачиваясь. Спросить про деньги хотелось самому, сколько Руслан обещал и когда, и я прикусил это и оставил на вечер.

— Ты понял, что сделал? — спросил Толян.

Лёня сжал ручку ящика и отпустил.

— Понял, — он опустил взгляд на ящик и больше ничего не добавил.

Толян молчал долго, секунд десять, за стеной кто-то уронил ключ, и он прокатился по бетону. Я стоял у окна и молчал. Я мог сказать: берём, на второй, но Калужская была Толяна, что ему работать с людьми, я это сказал ему сам в четверг, и теперь стоял, держал железку, и ждал его решения.

— Второй пост, — сказал Толян. — Под Витьком. Четвёртый больше не твой, там Паша Горелов теперь, он при Семёне тут стоял, и он с ящиком никуда не ходил. Витёк тебя знает, Витёк и скажет мне, как ты работаешь. Первый косяк, Лёня, и дверь. Без второго разговора. Трудовая у тебя чистая, по собственному, спасибо Геннадию Дмитриевичу. Вот это запомни лучше остального.

Лёня встал, ящик поднял за ручку, и ящик качнулся у ноги.

— Спасибо, Анатолий. И вам спасибо, Геннадий Дмитриевич.

— Иди к Витьку. Скажи, я велел.

Он вышел. Толян сидел и смотрел на стол, на след от кружки. Я положил наконечник на стол, под руку ему.

— Твоё решение, — сказал я.

— Моё. — Он поднял глаза. — Ты у окна стоял, как на экзамене. Думал, скажешь.

— Хотел.

— О как, — сказал он и почти улыбнулся.

В дверь просунулась голова приёмщика в синей куртке.

— Анатолий, там на втором Витёк зовёт, у «Киа» что-то со стойкой, он не поймёт, качать или менять. И у стола мужик стоит, ему по записи на десять, он спрашивает, где его машина.

За приёмщиком стояла Раиса Михайловна с листом.

— Анатолий, компрессор для третьей точки, счёт пришёл, надо подписать до двенадцати, иначе цена уйдёт, они в письме пишут. Геннадий Дмитриевич сказал, что закупки тоже через вас.

Толян глубоко вздохнул. Телефон на столе Руслана зазвонил, рабочий, городской, и Толян посмотрел на него и на счёт одновременно.

— Витьку скажи, я иду, пусть снимает пока. — Это приёмщику. — Мужика к столу, кофе ему налей, его машина на четвёртом, Паша с ней, через полчаса. Раиса Михайловна, давайте.

Он взял счёт, прочитал стоя, сверил модель с листом седого под клавиатурой, подписал, где она показала пальцем, и отдал. Снял трубку, сказал «Допуск, Калужская, слушаю», к новому названию сети он привык быстрее меня, записал на углу листа «чт, 9» и положил трубку. Потом он провёл ладонью по лицу, подержал, и пошёл к двери.

Всё он успел, по дороге из конторы в бокс, и ни одного человека по пути не потерял. Глаза он тёр так, как тёр их в «Диагносте» в марте, когда мы спали по четыре часа. Я сел на табурет, где сидел Лёня, и посчитал. Утром Серёга ждал меня у ворот с листом и завтра будет ждать, потому что две машины на один подъёмник у него в голове не укладываются, а у Толяна укладывались сами, вместе с ГРМ и сцеплением. Теперь Толян здесь, с компрессором седого, записью на четверг и мужиком с кофе в голове, а на Московском шоссе его нет. Две дырки, один человек на обе, и вторую дырку я проделал сам, в четверг, по телефону, одной фразой, когда сделал Толяна старшим на Калужской и тем снял его с “Диагноста”. Я встал и пошёл к столу, к мужику с кофе.

***

Панкратов позвонил в начале восьмого, когда я выезжал с Калужской. Серёга, одноклассник, начальник смены в серпуховском ЦОДД, у которого я весь год просил записи с городских камер, пока за эти записи его не начали проверять. Последний раз мы виделись в конце лета, когда мы договаривались о бане в Лужках когда закончатся проверки. Я съехал к обочине перед светофором и взял трубку. Голос у него был обычный, и за ним было тихо, ни телевизора, ни детей, он звонил откуда-то, где был один.

— Гена, привет. Анекдот хочешь? Короткий. Начальник смены помог другу. Чем закончилось?

— Привет. Чем?

— Ещё не закончилось. Но я уже знаю чем. — Он не засмеялся, и я тоже. — Не смешно, я знаю. Я его уже Пашке рассказывал, он тоже не смеялся.

Я выключил поворотник, который щёлкал.

— Рассказывай.

— Два выговора, Гена. Первый за архив, за объяснительную, это ты знаешь, говорил уже. Второй на той неделе, за опоздание на двенадцать минут. У нас опоздания до пятнадцати минут не считали никогда, сколько работаю, я сам не считал своим. А мне посчитали. Третий будет повод, любой, и это уже по статье, и они повод найдут, потому что ищут. Я это по начальству вижу, Ген. Со мной здороваться стали вежливо. Раньше кивали, а теперь по имени-отчеству, с утра.

— Ищешь что-то?

— Ищу. С сентября. В ЦОДД Москвы подавал, в Подольск, в областной. Везде сначала «да, конечно, с вашим опытом», потом звонят к нам, и потом тишина. Вводная об этой проверке идёт впереди меня, я её даже не вижу, а она уже там. — Он помолчал. — В ЧОП зовут. На проходной сидеть, с журналом, и ночью обход. Я, Ген, двенадцать лет смену веду, у меня в смене люди, камеры на весь город и район, а мне журнал на проходной. Я не гордый. Я просто ещё не настолько.

Голос у него шёл без жалобы, с паузами в тех местах, где у другого была бы жалоба, и на слове «журнал» пауза вышла длиннее остальных. Я сидел у обочины, впереди горел красный для пустой дороги.

— Серёга…

— Ты только не начинай сейчас. — Он не дал мне договорить. — Я знаю, что ты скажешь. Не надо. Я сам соглашался. Каждый раз, когда ты звонил, я мог сказать «нет». По регламенту я только «нет» и мог. А говорил «сейчас гляну». Я не мальчик, мне под сорок, я знал, что делаю. Я тебе позвонил, потому что ты друг, и мне больше некому так сказать, как есть. Про долги я не говорю.

Мне от этого стало тяжелее, чем если бы он выставил счёт. Счёт можно оплатить. Четыре выгрузки за год я помнил наизусть. МКАД, «Камри» Семёна, отцовская «Камри», «Лексус» Орлова и так, еще по мелочи. Для меня это был манометр с полки, взял, проверил давление, поставил обратно. А делал он это из своего кабинета, рукой на клавиатуре под камерой над дверью, и дома у него в это время сидели жена с детьми и кредит, о котором я ни разу не спросил. Я переложил телефон к другому уху.

«Лексус» Орлова был четвёртым. Я подумал, что проверку обращений к архиву кто-то мог начать не случайно, что для этого хватает одного звонка сверху, и оборвал это, потому что доказать не мог ни слова, а Панкратов ждал в трубке.

— Давай встретимся, — сказал я. — Завтра. «Берёзка» на Володарского, в два, если у тебя смена не с двух.

— В «Берёзке» кофе плохой.

— Зато там тихо.

— Смена с четырёх. В два могу. — Он помолчал. — Только по простому, без всяких этих...

— Просто поговорить.

— Ну, тогда в два.

Он отключился первым. Светофор передо мной сменился на зелёный и обратно на красный, я его так и просидел, и на дороге так никого не было. Я посмотрел на телефон с трещиной, убрал его в держатель и поехал домой. Завтра к вечеру мне ещё предстояло проконтролировать чтоб отогнали «Солярис» на Весеннюю, я это обещал хозяйке, и между этим обещанием и двумя часами в «Берёзке» у меня во вторнике ничего больше не помещалось.

***

В «Берёзку» я пришёл без десяти два и сел у окна, за столик, где зимой сидел напротив отца и смотрел на его «Командирские», не зная ещё, что это мой отец. Я взял чай и не стал его трогать, он стоял и остывал, и я смотрел на дверь.

Панкратов вошёл в два, минута в минуту, в форменной куртке без шевронов, со свёрнутой в руке шапкой. Я не видел его с лета. Сел он на край стула, как садятся в приёмной, и шапку положил на стол, и потом переложил на колени. Во рту у меня встал мокрый асфальт.

— Я тебе сразу скажу, — официантка ещё шла к нам, он её не стал ждать. — Я тебе не на хлеб звонил. У меня жена работает, у меня до конца года хватит, даже если по статье. Ты сейчас в карман не лезь. Я, когда набирал тебя вчера, думал: скажет про деньги, положу трубку, и всё, нет у меня друга. Ты не сказал. — Он посмотрел на меня и улыбнулся. — Вот я и пришёл. Только я не знаю, зачем. Это я тебе честно.

Говорил он в стол, и под конец постучал пальцем по столу, два раза, как ставят точку, и бурая крошка на нём стала гуще. Официантка подошла, он заказал кофе, не глядя в меню, и она ушла.

— Расскажи, что ты делаешь в смену, — сказал я.

— В смысле?

— В прямом. С начала. Пришёл в четыре, что дальше.

Он посмотрел на меня, ждал подвоха, не нашёл.

— Дальше пересменка. Принимаю смену, у меня там операторы, каждый на своих камерах, перекрёстки, въезды. Кто не вышел, кто заболел, кого на чьё место, это сразу, за десять минут, иначе дырка на мониторе. Графики на месяц я сам составляю, с учётом, кто с кем не может сидеть, у меня две женщины за одним столом третий год ругаются, разводить надо. Потом обращения. — Он положил шапку обратно на стол. — Граждане пишут. Светофор на Чернышевского не работает, яма на Ворошилова, дерево упало, «у меня машину во дворе поцарапали, покажите камеру». Камеру показать нельзя, и надо так человеку объяснить, чтобы он не написал жалобу уже на меня. Заявки передаю исполнителям, в дорожную, в электросети, и записываю, кому и когда. Через день проверяю, сделали или нет, потому что если не проверить, не сделают. Закрываю. Утром отчёт наверх, к восьми, по форме, что было, что сделано, что висит. Кому обещал перезвонить, у меня в ежедневнике красным, и перезваниваю, половина после перезвона остывает, им не ремонт нужен, им нужно, чтобы живой человек трубку взял. — Он похлопал себя по карману куртки, где ежедневника не было, и рука там задержалась. — Дома он. После второго выговора я его домой унёс, на всякий случай, чтобы не остался там, если что. Ну и камеры. Если что-то случилось, я первый, кто смотрит.

Сереге нужно было выговориться, друзья для этого и существуют и я его слушал. Пока он говорил, под мазутом пошло другое. Узкая лазурная полоса, прохладная вода из-под крана зимой у меня во рту, и она держалась, пока он перечислял, кто с кем не может сидеть и как объяснять про камеру во дворе. На слове «отчёт» она стала шире. Так у нашего Серёги в «Диагносте» идёт золото, когда он снимает коробку.

Всё, что Толян вчера нёс в голове из конторы в бокс, не называя, у Панкратова называлось словами и стояло по полкам, и делает он это двенадцать лет.

Кофе принесли, он отпил и поморщился, кофе с зимы по всей видимости лучше не стал.

Утренний лист Серёги, стол Руслана с Толяновым локтем у следа от кружки и Панкратов с шапкой на столе легли рядом сами, я их не подгонял.

Макс не брал на работу друзей. У него на каждого человека лежала папка, школа, долги, с кем работал и почему ушёл, и человек из папки садился на место, потому что подходил по строкам. Друзей он туда не пускал, считал это слабостью, другом нельзя управлять, его нельзя уволить за один разговор, он сядет напротив и будет смотреть на тебя, как Панкратов сейчас. Здесь я сидел в «Берёзке» и собирался взять друга, потому что он подходил, по строкам, по графикам на месяц, по двум женщинам за одним столом и по лазури на слове «отчёт». И я не мог отделить одно от другого. Подходил ли он потому, что подходил, или потому, что я был ему должен четыре выгрузки и хотел закрыть счёт. Макс отделил бы это за секунду, в его жизни такого вопроса не стояло, там друзей не было. Здесь был Панкратов с шапкой на столе.

— У меня есть разговор, — сказал я. — Не про деньги. Про работу.

Он поднял глаза от кофе.

— У меня на Калужской, на главной точке, нет человека, который делает то, что ты мне только что рассказал. Люди, запись, график, клиенты, которым надо объяснить так, чтобы не пошли жаловаться, закупки, контроль. Технический директор, так это у нас будет называться. То, что ты двенадцать лет на смене делаешь, оно у меня сейчас лежит на одном человеке, и он не вывозит. Я не прошу у тебя ответ сегодня. Я просто предлагаю работу.

Серое на нём остановилось. Лазурь внизу дрогнула, пошла шире и тут же ушла под серую рябь, и у меня во рту к мокрому асфальту прибавилось кислого. Он положил ладонь на шапку.

— На Калужскую? — Он посмотрел на меня и перевёл глаза в окно, туда, где стояла его машина, и обратно.

— Да, Серега, на Калужскую. Это долгая история, но я сейчас управляющий всей бывшей сети СТО покойного Дроздова. На Калужской сейчас Толя, я его туда с “Диагноста” перекинул, а теперь понимаю, что зря, потому что он там нужен.

— Подожди…