Глава 4

— Подожди… — Ладонь с шапки Панкратов не убрал. — Толя — это Толян твой? Главный по железу, с которым мы на Лужки ездили?

— Он.

— Который мне «бороду» из лески распутывал и говорил: у тебя же камеры, отмотай по записи, где налажал. — Уголок рта у него поехал вверх сам, без спросу. — Я его потом долго вспоминал, Ген. Каждый раз, как у меня в смене кто-нибудь запись не туда отмотает. Он меня «городским» звал. Он первым леща взял, бронзового, и полвечера всем доказывал, что не в «Ленте» его купил, а я за это время одного подлещика вытащил. — Улыбка ушла, ладонь на шапке легла плотнее. — И его, значит, ты с “Диагноста” снял, туда посадил, а теперь на его место зовёшь меня. Он знает, что ты сейчас со мной сидишь?

— Нет ещё.

— Вот. — Он убрал руку, и шапка осталась лежать на столе. — Ген, я в чужую смену не захожу. У нас если оператора пересадили, а ему не сказали, он потом будет сидеть и гадать, за что. Ты ему сначала скажи. А мне дай день. Дома поговорить. Я жене двенадцать лет одно и то же рассказываю, пересменка, графики, граждане, она сама уже может смену вести. А тут приду и скажу: иду к Петрову в автосервис, Петров делает меня техническим директором. Она спросит, что это такое. Я хочу знать, что ей ответить.

— Это то, что ты мне только что рассказал. Вместо операторов механики, вместо граждан клиенты.

— А вместо светофора на Чернышевского?

— Компрессор для третьей точки.

Он не знал, что это такое, и всё-таки усмехнулся.

— Ладно. День. — Он взял шапку, встал и постучал пальцем по столу, два раза. — Я с четырёх. Позвоню сам.

Он ушёл, кофе остался недопитым. Я заплатил за обоих и ещё посидел над своим чаем, который остыл ещё до его прихода. Про «Солярис» я позвонил из машины, Серёга в «Диагносте» сказал, что коробка уже на месте и на Весеннюю он отгонит сам, хозяйка перезванивала дважды. Одно обещание за день я, выходит, выполнил чужими руками, второе ждало меня на Калужской, и там руки нужны были мои.

***

На Калужскую я приехал в седьмом часу, когда схлынуло. Работал один пост, у Витька висела «Октавия», Женя, его новый ученик, подавал ему ключи и каждый раз ошибался в размерах, Витёк возвращал и называл другой. Толян сидел в конторе за столом Руслана, перед ним лежал лист записи на завтра, и он сверял его с сегодняшним, водил ручкой по строкам, кто приехал, кто нет.

Я сел на стул, на котором вчера сидел Лёня. Фразу я повторял в машине от самой «Берёзки», и она у меня сложилась ровно, по-деловому.

— Толь. Я хочу тебя вернуть в «Диагност». Сюда поставлю другого человека.

Он дописал строку. Ручку положил вдоль листа.

— Понятно. — Он смотрел на лист. — Значит, не потянул.

И всё. Он взял завтрашний лист и перевернул чистой стороной вверх, как будто разговор о нём самом закончен и можно дальше работать. Вот тут я и услышал, что сказал. После Юры, которого Толян на собеседовании хотел взять, но сомневался, после «в людях так и не научился разбираться», которое он сказал тихо и сам себе, а я тогда отговорился тем, что глаза у Юры бегают, и он мне не поверил. Руки у меня лежали на коленях, и я убрал их в карманы, потому что они хотели дотянуться до листа и перевернуть его обратно.

— Стой. — Я поднялся, сидя это говорить было нельзя. — Я не так сказал. Толян, слушай с начала. Я тебя сюда поставил, потому что тебе верю. А работу устроил так, будто тебя трое. Один у Витька под «Киа», второй с Раисой Михайловной и компрессором, третий на телефоне с мужиком, которому кофе. Ты всё это тянешь, я вчера тут сидел и смотрел. А «Диагност» без тебя стоит. Серёга в «Диагносте» вчера ждал меня у ворот с листом с утра по раньше, две машины на один подъёмник, и развести их не мог, потому что ты это делал в голове, а он даже не знал, что это отдельная работа. «Диагност» наш с тобой с самого начала, с ямы. Прекращай. Ты там нужен и тут нужен. Но там больше.

— Сюда кого?

Я улыбнулся.

— Панкратова позвал, одноклассника моего, ты его знаешь, рыбачили мы вместе, должен помнить. Если согласится, будешь ему помогать, пока он не въедет.

— Панкратов. — Он повторил фамилию, и лицо у него сначала ничего не вспомнило, а потом вспомнило сразу. — Это который на такси к гипермаркету приехал, в спецовке с краской? Рыбу, говорит, видел в основном на мониторе. — Он хмыкнул. — Всю дорогу про лося рассказывал, которого они по камерам до Подольска вели. И назад нас вёз, один трезвый на троих. Летом он ещё в «Диагност» приезжал, на ТО, я его в форме у ворот сперва и не узнал.

— Он. Двенадцать лет начальник смены в ЦОДД, в нашем, серпуховском. У него в смене операторы, графики на месяц, граждане, которые пишут про ямы и светофоры, и те, кому он обещал перезвонить, у него в ежедневнике красным. Он не механик, Толь. Он стойку от рычага не отличит. Он людей и бумаги делает, то, что у тебя здесь между подъёмником и телефоном проваливается.

— По камерам он, помню. — Толян поднял голову.

— Он. — Я сел обратно. — У него проблемы на работе, вот я его сюда и позвал.

Толян молчал. За стеной Витёк сказал Жене «семнадцать», подождал и повторил.

— Выходит, ты человека, который горит, сюда зовешь. Это правильно, Ген. Я бы тоже позвал. Только у меня звать некуда.

Это было самое длинное, что он сказал мне за неделю не о работе. Я вынул руки из карманов и сел удобнее.

— Толь. Ты сам-то обратно хочешь? Я тебя-то не спросил.

Он посмотрел на лист, на чистую сторону.

— Хочу. Там я знаю, где какой болт лежит, ребята свои, как семья большая. Тут не так. Только тут доделать надо, то, что начал. — Ручка снова была в руке. — Лёня на испытательном. Я ему сказал «первый косяк и дверь», а докладывать про него будет Витёк, и докладывать он будет мне, а не Панкратову, он его не знает. Женя у Витька в учениках, кроссовки на ботинки сменил, как я ему велел, а спрашивать боится, кивает и делает по-своему, за ним глаз нужен. Компрессор для третьей, счёт я подписал, привезут когда, принимать надо вместе с седым, он там старший, я ему обещал, что сам. И запись. Её тут при Руслане на углах листов вели, я её в журнал переписываю, чтобы кто-то, кроме меня, мог открыть и прочитать. — Он перечислил и не загибал пальцев. — Это неделя. Ну, две.

— А по технике? — спросил я. — Витёк тебя к стойке зовёт, качать или менять. Панкратов ему на это ничего не скажет.

— Не скажет. — Толян подумал. — Так я не на Луну уезжаю. Московское шоссе отсюда двадцать минут. Я в «Диагносте», будут по железу мне звонить, пока он не въедет. Витёк половину сам решит, ему надо, чтобы было кому сказать вслух. А Панкратов твой быстро въедет, он мужик не глупый. Если согласится.

— Если согласится.

Он написал на углу завтрашнего листа «Лёня — Витёк, Женя, компр. 3-я, журнал» и обвёл. Я смотрел на этот угол. В машине фраза у меня была правильная по всем словам, Макс такими фразами переставлял людей по десять человек за совещание, и ни один из них не ответил ему «не потянул», потому что ни одного не спрашивали.

В дверь сунулся приёмщик, сказал, что хозяин за «Октавией» подъехал, и Толян встал. У двери он обернулся.

— Ты, Ген, когда в следующий раз начинать будешь, начинай с конца. С «ты там нужен». Я бы тогда и не дёрнулся.

— Угу.

Я вышел во двор. «Октавия» уже стояла на земле, Витёк убирал инструмент, а Женя стоял рядом и держал нужный ключ.

***

Панкратов позвонил и сказал, что будет без четверти девять, я стоял у ворот «Диагноста» с Серёгиным листом, который в этот раз был без накладок.

— Привет, Гена! В общем, я согласен. — Начал он, еще не успев подойти. — Дома сказал пока только, что присмотрюсь, подумаю. Точно скажу, когда сам все увижу, чем там руководить. Уходить буду по-людски, с заявлением, у меня график, я его посреди не брошу. Сегодня только посмотреть. До двух могу.

— Давай я за тобой заеду. Вместе и посмотрим.

Он ждал у подъезда с ежедневником под мышкой, домашним, с закладками-ленточками, тем, что унёс из кабинета после второго выговора. Сел, пристегнулся и до самой Калужской молчал, только у рынка кивнул на светофор и сказал, что этот у них в смене третий год числится «сбоящим», и посмотрел на него, как на старого знакомого, которого рад видеть живым.

Толян ждал у ворот. Увидел, кто вылезает с пассажирского, и лицо у него разъехалось раньше, чем он сам это заметил.

— О, городской! Здорово. — Он глянул на свою правую ладонь, решил, что сойдёт, и подал как есть. — Ну, пошли. Буду в курс дела вводить. Меня тут Анатолием зовут, привыкай.

— А меня тут пока никак, — сказал Панкратов и пожал ему руку двумя своими.

Водили мы его вдвоём, и поделилось это само собой: Толян показывал железо и людей, я бумаги и деньги, и друг друга мы перебили всего раз пять. Порядок у Толяна был свой, не слева направо, а по людям. У Витька стой и слушай, Витёк говорит мало, зато когда говорит, то всё. Серёга Лысый курит только у стены, увидишь в другом месте, скажи мне, а не ему. Костю на восемь не пиши, у него садик. Панкратов раскрывал ежедневник на ладони и писал стоя, мелко, и строчки у него ползли вверх, к краю страницы. За час он задал вопросов больше, чем Женя за неделю, и ни одного не постеснялся. Нормо-час ему объяснили за минуту. Люфт на наконечнике с «Поло» за три, и то со второго раза: Толян дал ему качнуть шар, Панкратов качнул, прислушался всем лицом и честно сказал, что не слышит ничего.

— А я светофор не починю, — сказал Толян. — Так что квиты.

У стола приёмки Панкратов задержался. Приёмщик в синей куртке как раз клал трубку, и вид у него был такой, будто трубка его укусила: мужик с «Киа» звонил третий раз и спрашивал, когда.

— А кто ему должен был позвонить? — спросил Панкратов.

Выяснилось за полминуты. Витёк обещал сказать, когда придут стойки, сказал это приёмщику, приёмщик запомнил, и на этом всё кончилось. Записано это не было нигде, и приёмщик сказал это сам. Панкратов посмотрел на Толяна, Толян кивнул на бокс. Витёк выслушал вопрос про реальный срок, посмотрел на человека с ежедневником, как смотрят на инспектора, и ответил инспектору честно: деталь завтра к обеду, машина к вечеру, а если придёт кривая, а кривые приходят, то послезавтра.

Панкратов вернулся к городскому телефону и набрал мужика. Сначала он долго молчал и слушал, потому что на том конце много накопилось за три звонка, и только раз сказал «да, третий, я знаю». Потом назвал оба срока сразу, «чтобы вы на второй не удивлялись», пообещал завтра в два позвонить сам и сказать, какой из двух, и записал это в ежедневник.

Под серым, которое он носил с «Берёзки», пошла лазурь, та же, что на слове «отчёт», только теперь не узкой полосой, а во всю ширину, и держалась, пока он дописывал.

— Он не на машину злился, — сказал Панкратов, кладя трубку. — Он на тишину злился. У нас так же.

— О как, — сказал Толян, и приёмщик, не дожидаясь второго «о как», переписал строку себе на лист.

Я стоял у окна, у герани, и мне было так хорошо, что я на всякий случай сделал серьёзное лицо. Складывалось всё, и складывалось без меня: Толян объяснял, Панкратов записывал, приёмщик переписывал, и никто из троих не оглядывался, что я скажу. Макс в таких случаях первым делом искал, где подвох. Я постоял ещё и искать не пошёл.

У машины Панкратов задержался и посмотрел на бокс, где Витёк опускал подъёмник.

— Железо я подтяну, Ген. Толя обещал показывать, а я всё-таки не с улицы, образование у меня техническое, не всё ещё забыл. Потяну.

— Потянешь, куда ты денешься.

Он открыл ежедневник, закрыл его, сказал, что ему надо позвонить, и отошёл к забору, спиной ко мне. Я слышал только начало.

— Лен, привет. Я насчёт работы. Есть вариант…

Дальше я слушать не стал и вернулся в контору, к Раисе Михайловне, у неё лежали табели, и табели как раз были мне по силам. Толян стоял у стола и сказал мне в спину:

— На лету схватывает. — Он помолчал. — Правильный мужик.

— Ты уже так говорил, после рыбалки. — Я подписал табель и больше ничего не сказал, Толян лишь кивнул.

***

Дома Лера резала капусту, а мне достался лук, у нас так заведено с тех пор, как она сказала, что мужчина с ножом и луком красивее мужчины с телефоном. Барон сидел в прихожей под вешалкой и не сводил глаз с её пальто.

— Он так с шести, — сказала Лера. — Я сегодня на Полянке лезу в карман за ключами, а там перчатка твоего отца. Рыжая. Так с ней и проходила день. — Она ссыпала капусту в кастрюлю. — Перчатка в пальто. Он знает, что она там, и ждёт, что пальто само отдаст. Воспитанный мальчик, в карман не лезет.

Я резал лук и ждал, когда она расскажет про день сама, она всегда рассказывала сама, если не торопить.

— Я к Галине Петровне зашла, — сказала она, не отворачиваясь от плиты. — Ты обещал, что с ней поговоришь, но это было ещё в прошлой жизни, я решила не ждать. Зашла, дверь прикрыла и сказала: я при людях на вас сорвалась, мне стыдно, и я хочу, чтобы вы это услышали от меня. Она сказала: услышала. Потом сказала, что у мамы была плохая ночь, поэтому она в тот день и была такая, и что бухгалтерию по твоим сервисам возьмёт, всю первичку, счета и накладные, но по-своему, по кускам не работает. Я сказала: берите как хотите. И мы полчаса говорили про её маму, Ген. Полчаса. Я за три года с ней столько не говорила. — Она попробовала с ложки. — Так что твой разговор снимается, и ты мне теперь должен один. Я его потом с тебя спрошу, когда понадобится.

— Запиши.

— Уже.

Лук у меня закончился, глаза слезились. Я рассказал ей про Панкратова, коротко, что он приехал, ходил за Толяном с ежедневником и позвонил клиенту.

— Я с тех пор, как он в конце августа приезжал думал, чем ему помочь. Деньгами, звонком, кем-нибудь из знакомых Макса. А ему помощь не нужна, Лер. Ему нужно, чтобы утром было куда прийти и чтобы там ждали с вопросом, а не с выговором.

— Это ты сейчас мне объясняешь, Петров, или себе?

— Себе. Зачем я его позвал.

Лера помешала в кастрюле и спросила не про Панкратова.

— А Толя? Он сам обратно хочет?

— Хочет. — Я положил нож. — Я спросил. Он сказал: там я знаю, где какой болт лежит, а тут пока ищу.

Лера улыбнулась и повернулась к плите.

— Хороший у тебя Толян.

Ели мы на кухне, без телевизора, Барон под конец перешёл из прихожей к столу, пальто его не дождалось. Лера сказала, что в выходные хочет в баню, в выходные один день у меня водосток у отца, а второй день будет наш. Я сказал, что перед баней тогда пойдем с Бароном гулять, а то с нашим режимом работы, он себя сиротой чувствует. Барон при упоминании его имени, поднял голову и одобрительно посмотрел сначала на меня, потом на Леру.

— Посуду оставь, — сказала она и встала. — Она подождёт.

Она прошла мимо меня к лестнице и на ходу забрала у меня из руки вилку, которую я зачем-то ещё держал, положила на стол и не отпустила мою руку. Так мы и поднимались, она на ступеньку впереди, не оборачиваясь, и держала меня за пальцы, как держат в толпе, чтобы не потерять. Наверху она не стала зажигать свет, с улицы в окно его попадало ровно столько, сколько нужно. Сняла с меня часы и положила на подоконник, циферблатом вниз, будто время нам до утра больше не понадобится, и сказала «Ген», одно слово, тихо, и в нём было всё, что она за день не договорила. В прошлой жизни у меня было много красивого, и почти всё оно было куплено. Этого купить было нельзя, и я это знал каждую минуту.

Потом она долго лежала, положив голову мне на плечо, и водила пальцем по моей ладони, по линиям, медленно, будто читала, а я боялся пошевелиться, чтобы она не перестала.

Поздно вечером она спустилась за водой, босиком, и я слышал, как она на кухне открыла кран и что-то сказала Барону. Телефон на тумбочке загорелся. Ройтман. В такое время он не звонил никогда.

***

— Я вас не разбудил? Хорошо. — Голос у него был дневной, собранный, он не извинялся за час. — Геннадий, я нашёл то, о чем вы просили. По открытым источникам, как договаривались. Но сначала послушайте историю, имя потом. Иначе вы будете слушать имя, а не историю.

Я сел на кровати, потом встал и отошёл к окну, босиком по холодному полу. За окном горел свет над КПП посёлка, и охранник Тимур шёл под дороге с фонариком.

— В двадцатом году, в начале, в аэропорту Манилы задержали женщину. Россиянка, имя в заметке Вероника, с ребёнком, ребёнку около трёх. В сумочке, которую она везла, нашли наркотики. Это написано в заметке, одной, в манильской газете на английском, и я её нашёл в архиве. Там же версия защиты: сумочку её попросили передать, и что внутри, она не знала. Это, Геннадий, версия защиты, не факт. Газетная заметка невиновность не доказывает, и я вам её пересказываю как газетную заметку.

— Понял.

— Второй источник. Весной того же года, когда всё закрылось, была история про деда, который через консульство вывозил из Манилы внука трёх лет, одного, вывозным рейсом. Интервью, короткое, в небольшом русском издании. Как ходил, кого просил, сколько ждал и как сумел этого добиться.

— Ребёнка дед забрал, — сказал Ройтман. — А вот дочь не смог.

— Она до сих пор там?

— По последним сведениям — да.

Я перестал слышать, что Лера говорит из кухни.

— Геннадий. Фамилия деда — Ракитин. И там осталась его дочь.