Глава 3

— Вот, Марь Пална, полюбуйся! Явилась образина желтоглазая невесть откуда да командует, будто у себя в чуме! — наябедничала повариха. — Барятинской назвалась, прости господи! Господ князей позорит, это ж поклёп-то какой! Да выпороть за такое мало! Откель же тут Барятинской взяться, наших-то барышень все знают, да и как настоящая барышня ручки-то свои марать будет?

— Варь Лексевна, — испуганно пискнула девица, что проводила меня сюда. — Так я ж вам и говорю — барин самолично велел…

Но девицу не услышали, а повариха распалялась всё сильнее, едва слюной не брызгала.

Я оторвалась от отмывания рабочей столешницы, давно не видавшей тряпки. Да тут сначала ножом скоблить надо, а потом заливать карболкой и тереть металлической мочалкой, пока хотя бы фактура дерева не обозначится. Или просто сжечь к чертям собачьим. Как и всё тут, потому что от антисанитарии на кухне глаз дёргался. Господи, даже ноги к полу липнут! Да, не всегда острое волчье зрение радует…

Я подняла тяжёлый взгляд на источник раздражающего шума: ага, столпились в дверях. Сама повариха, помощницы её. А вот домоправительница здесь прежняя — Марья Павловна, да, узнаю. А из-за её спины ещё целая толпа прислуги выглядывает: горничные, одна даже с метлой наперевес, дворовые мужики, а ещё мелькнула любопытная чистая мордашка с завитыми кудряшками.

— Ты барыне Анне Сергеевне-то скажи! Что деется-то! Ой, что деется! — всё причитала сальная повариха.

Я посмотрела на её руки с грязью под ногтями и меня вновь передёрнуло. Так, хватит. Надоели. Я стряхнула руки, потянулась к стихии, зажгла несколько ярких световиков и разогнала их по углам, осветив всё это непотребство. Единственное небольшое окошко было почти под потолком, а тусклый мерцающий свет от электрической лампочки вообще не помогал. Это мне с волчьим зрением без разницы, и так всё прекрасно вижу, а вот этих пора уже ткнуть носом в свинарник, который тут устроили.

Может, припугнуть ещё чем-нибудь? Да вот хотя бы деревянные ящики в одно место сдвинуть, а то ноги переломать недолго, и так тесно. Не кухня, а склад какой-то. Ну, так на то кладовые есть! Один взмах руки — и ящики с грохотом проехались по щербатому и давно не крашеному деревянному полу, врезавшись в стены. Кто-то взвизгнул, кто-то ахнул, как стало ясно, что я это, я сделала.

По лицу Марь Палны разливалось бледностью мучительное узнавание.

— Вогулка, что ль, та самая… Как её… Дарья?.. — осипшим мёртвым голосом прошептала она и истово осенила себя крестным знамением — трижды. — Дак два года ж как отпели уже…

И снова кто-то тоненько ахнул, как бы не та самая большеглазая барышня с кудряшками. Кто это там — сестра, кузина? На лицо не узнаю́, так ведь пять лет уже прошло. Те дети подросли, изменились. А вот я, видимо, не сильно, раз узнали — ну так я всего-то на три с половиной года старше стала за эти пять.

— Дарья Романовна, — отрезала я. — Есть вопросы — идите к Михаилу Всеволодовичу. А этих всех бездельников гоните сюда, на кухню. Княгиню Анну Сергеевну тоже можете пригласить — пусть полюбуется, как вы тут по уши грязью заросли, а ещё ведь для господ здесь же готовите. Животы-то у барышень после не прихватывает? Через час продукты подвезут, через два чтоб всё было тут отмыто, а еда готова. Вернусь — проверю и попробую.

Наказав двум трясущимся девицам подготовить хотя бы рабочие поверхности и инструменты — ошпарить разделочные доски и ножи, вычистить жирные кастрюли содой и мылом, остальным я велела отмыть дочиста руки и браться за готовку.

— Так а господам-то… — встрепенулась притихшая было главная повариха. — К ужину-то времечко.

— Подождут, — веско бросила я. — Если пошевелитесь — и там, и там успеете.

Сама же я отправилась в постирочную. Душ бы, конечно, принять да одежду сменить. Вновь безраздельно заняв тело, я буквально каждой клеточкой кожи ощущала острую потребность в горячей ванне, хорошем ароматном мыле и жёсткой мочалке.

Я в целом-то неприхотлива, умею подстраиваться под условия — даром что полтора месяца, считай, в лодке прожила. Следующие полгода телом в пауле заведовала Тарья, я его почти не ощущала. Да ещё в прошлой жизни я получила хорошую прививку от брезгливости, проведя как-то месяц в лесу на археологических раскопках. Но как только появляется возможность снова быть «белым человеком» — о, ни за что её не упущу!

И в прачечной никого… Да что за расхлябанность! В этом доме вообще хоть кто-то из слуг работает? Хотя в углу уже высится комом добротная княжеская одежда, а никто ей заниматься не торопится. Да, та самая, пропахшая гарью, разве что без пятен крови и не изъеденная ядовитой отравой Промежути. Барятинские сами-то в бой не лезли, на расстоянии магичили.

А вот я, простите, как из задницы самой поганой промежутской твари вылезла. Ладно, мягкие кожаные ичиги и кожаные же штаны отмыть-оттереть можно. Короткую дублёную малицу, наверное, тоже получится спасти. Так, где тут щётка пожёстче и хоть какое-то моющее средство посерьёзнее вездесущего дегтярного мыла…

Рубаху точно на выброс. Да и не нравилась она мне. Крапивное полотно грубое, по фигуре маньси шить не горазды — не рубаха, а просто два прямых полотнища с пришитыми рукавами и нагрудным разрезом для головы. Ну, где постирочная, там и гладильная рядом должна быть.

Какой бы нежеланной гостьей я ни была у Барятинских, когда впервые появилась в этом доме, а всё ж в хозяйственные помещения меня прежде не пускали. Как и в гостиные, и во «взрослую» столовую, да и вообще на первый этаж. Дети жили в отдельном крыле, занимались и ели там же, и отпускать их шастать по всему дому, где они могли помешать взрослым, нянькам категорически воспрещалось.

В гладильной — влажной, пропахшей характерным запахом пережжённого хлопка и шерсти — я без стеснения покопалась в стопках чистого просушенного белья и выудила длинную нижнюю майку, коричневую фланелевую рубашку подходящего размера и чуть истрепавшееся по краям вафельное полотенце. Кто-то из моих братцев одёжки недосчитается. Да и плевать.

Новым гардеробом надо будет в ближайшие дни озаботиться, а то донашивать чужие растянутые шерстяные платья в пол я больше не собираюсь. В постирочной я сбросила с себя грязную одежду, набрала в пожелтевший эмалированный таз воды из ржавого крана — ледяная, чёрт подери! — и устроилась на деревянной лавке. Обтёрла полотенцем лицо, руки, грудь. Долго сомневалась, но всё же расплела косы и, склонившись над тазом, промыла волосы.

Позади хлопнула дверь, и кто-то взвизгнул, увидев мою голую спину. Попросить, что ли, у служанки горячей воды с кухни? А, уже убежала. Да и бог с тобой, беги, разноси сплетни… Как тогда дикаркой считали, так и сейчас пусть лучше это их пугает, нежели веселит.

Ух, а бодрит водица! Греть центральный котёл, конечно, с утра не стали — прорыв же. Ничего, завтра в баню попрошусь. А то и в городе найду, должны же там быть общественные. Маньси, кстати, и сами иногда топили «по-чёрному» в крохотной землянке, не всё ж жиром, золой да скребками «мыться».

Штаны и кожаные сапожки я, как смогла, оттёрла от пыли, песка и останков той твари. Ещё денёк похожу в них, не тресну. Влажные волосы подсушила полотенцем, прочесала пальцами и вновь забрала в косы — так уж привыкла, да и Тарье иная причёска не мыслилась. И серебряную цепочку на концы, милая, конечно, куда без неё… Вот с цепочкой-то мы теперь снова красавица.

На кухне уже кипело-шкварчало, и когда я, относительно посвежевшая, сунулась туда вновь, девицы аж шарахнулись. Наслушались уже, видимо, от Марь Палны или других старых слуг, которые меня ещё застали. Не обращая на них внимания, я проверила световики — даже не потускнели, хорошо. Резерв у меня действительно подрос. Если до темноты продержатся, вообще замечательно будет.

— Вот… привезли, барышня, — робко обратилась ко мне девица, которую со мной отрядил старший Барятинский. Она ловко нарезала ржаной хлеб, складывая брусочки в огромную корзину. Ещё штук тридцать буханок были аккуратно сложены на чистой тряпице рядом. — И хлеба, и крупы, и мяса, и чаю, как просили.

— Как звать? — кивнула я.

— Нюшка, — испуганно вжала она голову в плечи и опасливо покосилась на «Варь Лексевну». Молоденькая совсем, на пару-тройку лет меня старше, зато душа ещё не закостенела.

— Хорошо, — я проследила за её взглядом и сурово пресекла попытки поварихи дать помощнице отповедь, чтоб та не смела неведомо с кем разговаривать. — Ты на кухне обычно, Нюша?

— Так нет же, барышня… Из дворовых я, за птицей да прочей скотиной смотрю... А в доме тётка у меня служит, а меня пока не пущают, не надобно господам, говорят, пока лишних рук.

Лишних? Судя по тому, что я успела увидеть, тут никакие руки не лишние. Потому что половину слуг надо гнать взашей, а оставшихся розгами воспитывать. Я понимаю, что денег у Барятинских нынче совсем нет, даже прислуге платить нечем, но не распускать же людей из-за этого окончательно! По прислуге же о хозяевах судят. А эта вроде рукастая и не хамит.

— Читать-считать умеешь? — спросила я неожиданно для самой себя. Мысли, ещё не обдумавшись толком, сами на язык вылезли.

— В приходской школе… матушка Аксинья… учила… — едва выдавила она.

Что-то совсем оробела девица, аж слёзы на глаза навернулись, руки затряслись. Неужели у меня вид настолько суровый? Или боится, что «чучундру узкоглазую» я так просто с рук ей не спущу? Ну так меня и похлеще прикладывали, милая, я уж привыкла. А с боя я именно что чучундрой и вернулась, сама бы по-другому не сказала.

— Вечером, Нюша, как господа отужинают, жди меня здесь, поможешь кое с чем. Завтра отправишься со мной в город. Если будет от тебя толк, возьму в личное услужение. Платить сама тебе буду, не обижу. Бить тоже не стану.

— Барышня!.. — та едва не рухнула то ли от страха, то ли от удивления, вцепившись в стол.

— Работай пока, — кивнула я.

Сама пока сняла пробу из котлов с кашей и щами. Кислые щи были хороши — наваристые, с ячкой, с мясом, с зеленью. Жаль, для свежей капустки ещё рано, но и из квашеной отлично вышло. Эх, борща бы… Но для картошки, морквы и свеколки тоже срок пока не подошёл, урожай только в августе-сентябре будет, а прошлогодние овощи и не долежали бы.

Сама не заметила, как «на пробу» сметелила три полные поварёшки. В кашу только велела добавить соли, а сушёных грибов вовсе не класть, либо с грибами только русским солдатам подать. И ни сахару, ни заварки в вёдра с чаем не жалеть.

Вскоре весь отряд был накормлен, вогулов на ночь разместили в гарнизоне вместе с русскими, я зашла проверить. То ли численное превосходство пришлых давило на местных солдат, то ли они прониклись своевременной помощью, но ели бок о бок, и никакого недовольства среди русских, что им приходится с «дикарями» соседиться, я не заметила. Да и будь что не так, Тохта бы сразу сообщил. Я первым делом отыскала его и одним только обеспокоенным взглядом спросила и о поездке за продуктами с Иванчой, и о размещении. И ведь понял же. Так же безмолвно кивнул мне в ответ, только уже успокаивающе. Крепкого же друга Тарья завела.

Что ж, теперь можно и самой пойти отужинать. Посмотрим, что нынче у Барятинских на господский стол подают.

Аграфена вот только снова куда-то подевалась. Или её такие мелочи, как кухня и слуги, не заботят? Ну, предстоящий ужин с дорогим семейством она, думаю, вряд ли пропустит.