Глава 4

Отыскать Аграфену прежним способом — просто осмотреться её-моим глазом вокруг и понять её примерное местоположение — почему-то не вышло. Ах да… Три глаза человеку иметь не положено, а у меня с некоторых пор снова полный комплект. Это что же, теперь навсегда с ним попрощаться?

Через парадный вход заходить в дом я не стала, чего лишний раз прислугу нервировать; зашла с чёрного на кухню и далее. По наитию я сунулась в коридор на втором этаже с длинной галереей картин. Усмехнулась, увидев несколько прямоугольных «проплешин» на выцветших и потёртых обоях. На местах, где раньше висели наиболее ценные, видимо, экземпляры, хотя бы рисунок некогда дорогого декора ещё читался. Хоть бы перевесили остальные рамы, закрыв пустоты, чтобы так явно нужда в глаза не бросалась.

Аграфена обнаружилась в самом дальнем конце перед собственным портретом, и была она бледнее и прозрачнее обычного. Я ещё чуть было не ляпнула: «Не заболели ли вы?». А, может, мне это просто показалось.

На портрет взглянула и я. Густой слой пыли, как она и ругалась. Золочёная рама потускнела, облупилась, рассохлась.

— Завтра протру и раму тоже начищу, — пообещала я. — И на могилу вашу сходим, приберём.

— А-а… — тоскливо отмахнулась она. — А красавицей ведь была, скажи?

Бесспорно, была. Художник запечатлел её в возрасте около тридцати и, если и польстил, то совсем немного. Высокая, статная, горделивая. Большеглазая, как все Барятинские, но на том семейное сходство и заканчивалось. У той, молодой Аграфены Ларионовны, глаза были ярко-зелёные, а не карие, нос аристократически тонкий — и тоже нет у Барятинской породы таких носов, белоснежная кожа без единого изъяна, соболиные брови вразлёт, длинные изящные пальцы. Каждая черта молодой красавицы притягивала взгляд — до того они были идеальны по отдельности. А вместе… смотрелись как-то чужеродно. Иррационально. Не в той гармонии, как природа обычно человека задумывает, заранее уравновешивая все черты.

— Аграфена Ларионовна… — вздрогнула я, осознав. — У вас к концу жизни… хоть что-то своё осталось?

— Ни разу ни о чём не жалела, — отрезала старуха. — И ты меня жалеть не смей! От жалости я первым делом избавилась, как только нашлось в противовес ему такое бессердечие, что напрочь из меня эту дурь собой выдавило. Пойдём уж, сердобольная ты моя.

Да вот сердобольная ли… С поглощённым смыслом жизни того монстра-ментала и во мне что-то изменилось. А что — понять пока не могла.

— Всё равно я такой, как вы, не стану, — твёрдо сказала я.

Бабка в ответ лишь горько хмыкнула.

Пригласить меня на ужин, конечно, никто не удосужился. Ничего, я не гордая, сама приду. Пока я жила в этом доме, бедность ещё не так явно бросалась в глаза, хватало и дорогой резной мебели, и ковров, и ваз с прочими фарфорами. Теперь же я чётко видела в тусклом электрическом освещении засаленные, сто лет не стиранные бархатные портьеры, протёртые до тканой основы дорожки с узором, который уже не восстановить. Деревянные половицы отчаянно скрипели, из окон дуло. Углы, похоже, несколько дней уже не мели. И запах… Душный и спёртый запах запущенности и разрухи, безнадёги и уныния. А у Ланских всегда пахло цветами и свежей выпечкой.

В большой столовой меня, кажется, не ждали. Там шёл ожесточённый спор, но стоило мне войти, как разговоры резко оборвались, и повисла гнетущая тишина. Явилась я не одна, а с призрачной сопровождающей.

Я чувствовала на себе напряжённые взгляды: испуганные, оценивающие, недовольные, любопытные, откровенно злые. Да, отец, я от вас тоже не в восторге.

За длинным столом на дальнем от главы семейства конце ещё оставалось три-четыре свободных места. Здесь тоже сажали по ранжиру: младшие дети, уже достаточно подросшие для того, чтобы есть вместе с взрослыми, занимали последние места; там же сидели смутно знакомые дальние родственники. Вдоль стола я садиться не стала, а выволокла незанятый стул и поставила его на противоположном конце, аккурат напротив Михаила Всеволодовича.

— Доброго вечера, господа. Прошу прощения за опоздание и позвольте пожелать всем приятного аппетита.

Аграфена говорить с ними не пожелала. И, кажется, видели её далеко не все. Дети и дамы точно бы вскрикнули; что-то сомневаюсь, что призраки предков являются им каждый день. Может, только братья-князья и старший наследник её и видели.

Мне, ожидаемо, никто не ответил. Сиятельные супруги братьев — Анна Сергеевна и Ирина Георгиевна — вздрогнули, будто вместо меня заговорил тот самый стул. Ах да, они раньше вообще мой голос не слышали, уверенные, что я так и не освоила русский язык.

Я вопросительно посмотрела на жавшуюся к стене домоправительницу Марью Павловну, перевела выразительный взгляд на пустую скатерть перед собой. Сухонькая женщина побелела, глаза её панически забегали, пока не напоролись на хозяина: глава семейства сухо и коротко кивнул. Тогда накрыли и на меня.

И я чуть не рассмеялась, когда мне подали то же, что и остальным за столом, — те же щи и кашу с грибами, что готовили для гарнизона. С ржаным хлебом. Купленным на мои деньги. Но я-то точно не из тех, что будет перебирать харчами. А вот знают ли Барятинские, что едят? Или такая простая еда — это уже привычный для них рацион? Тогда всё ещё хуже, чем я предполагала.

Ели молча, опустив глаза. Аграфена Ларионовна, облетев стол и заглянув каждому из своих беспутных потомков в глаза, устроилась за моим левым плечом. Я же без стеснения рассматривала своё вновь обретённое семейство.

Да, Михаил Всеволодович определённо сдал. Сейчас ему, должно быть, за пятьдесят, и прежняя крепость уже уступает неумолимо надвигающемуся угасанию. Если в прошлую нашу встречу у дяди серебрились только виски, то сейчас он поседел практически полностью. Добавилось глубоких морщин, в глазах — те же уверенность и решимость, но заметно потеснённые усталостью.

По правую руку — Роман. На отца мне смотреть не хотелось, а то Тарья внутри начинала шипеть. Слева от Михаила — княгиня Анна Сергеевна, хозяйка дома. Так себе хозяйка, надо признать. Но хотя бы держится с достоинством в отличие от моей мачехи, Ирины Георгиевны — та аж кипит недовольством. Ну что вы, мама, разве так встречают утерянную и оплаканную дочь?

Обеим сиятельным супругам чуть за сорок, но они явно могли бы выглядеть лучше, будь на это лишние средства. А так — платья из старых ещё запасов, немодные причёски, минимум украшений. Этого ли хотела княжна Анечка Вяземская из Смоленщины, когда выходила за Михаила Барятинского? О такой ли жизни мечтала Ириша Коншина, дочь вчерашнего серпуховского купца, лишь недавно получившего дворянство? Польстилась на громкий титул, уехала в сибирскую глушь, чтобы влить немалое приданое в бездонную финансовую дыру и терпеть бастардов гулящего мужа? Анне Сергеевне хотя бы воспитание не позволяло так явно демонстрировать свои чувства.

Дети… Да уж не дети. Близнецам Володе и Лизаньке, старшеньким Михаила, уже по двадцать три. С Володей-то всё ясно — он наследник, ему деваться некуда. А вот Лизанька почему до сих пор не замужем? Равные по статусу не берут, потому что приданым не вышла, а тех, кто помельче, сама с негодованием отвергает? Скорее всего, так и есть: выражение лица у горделивой красавицы-кузины брезгливое, будто всё на свете ей опротивело. Ну так, милая, с такой куриной гузкой ты долго себе женихов искать будешь. Чай, не шестнадцать уже, сама должна понимать, что к чему.

Двойняшкам Кате и Вале, моим сёстрам по отцу, что-то около восемнадцати, но обе они какие-то нескладные, невыразительные, пресные, как будто одной только Лизаньке позволено тут быть красавицей. На меня не смотрят, только меж собой переглядываются, ну да они всегда наособицу были.

Ещё трое детей примерно моего возраста — от четырнадцати до шестнадцати, этих я вообще не помню, кто из них чей, ни с кем ведь не общалась. Одна — забитая девица, самая младшая, она и сидит ближе всех ко мне и дальше всех от главных, не отсвечивает, боится глаза поднять. Двое — юноши; кто-то из них Паша, кто-то Коля. Один, который понаглее, пялится на мой волчий глаз — ну, им я ему и подмигнула. Второй, вытянув лицо от обиды, растерянно смотрит на фланелевую рубашку, в которой я явилась к ужину за неимением другой одежды. Твоя, что ли, братец? Не переживай, завтра верну.

А кто все эти старики и пожилые тётки — как и тогда, пять лет назад, так и сейчас я понятия не имела. В воспитании детей по «доброй» Барятинской традиции старшие участия не принимали, и в детском крыле я их никогда не видела, а больше пересекаться было негде.

Наконец подали десерт — испечённый на скорую руку сметанный пирог с вареньем. Посерёдке тесто не пропеклось, а по краям подгорело. И что, хозяйка дома даже такое стерпит? У Ланских повариха Настасья Фёдоровна со стыда руки бы на себя наложила, если бы ей пришлось подавать такое хозяевам. А тут ничего — едят, не морщатся. А вот я не постеснялась высказать.

— Пирог подгорел. Марья Павловна, заберите мою тарелку и передайте Варваре Алексеевне, что она не собак кормит. У неё было достаточно времени, чтобы уследить за пирогом, раз уж для господ отдельно ужин готовить не пришлось — сгодилось ведь и то, что на гарнизон уже было сварено.

Лизанька брезгливо ахнула. На мне разом скрестились несколько ненавидящих взглядов. А что, это великая тайна? Или, наоборот, в порядке вещей, просто говорить вслух о таком не принято? Ну, простите неделикатную дикарку.

— Дарья, за столом не принято делать подобные замечания, — процедила сквозь зубы Анна Сергеевна. Надо же, вспомнила, что она в доме хозяйка. — Как и вмешиваться в работу слуг. Как тебе в голову только пришло спуститься в кухню… Это низко… Это недостойно. И совершенно недопустимо даже для… гостя.

«Для гостя»? О, тогда у меня для вас новости.

— Маменька, ну сами подумайте, чему хорошему могли научить у Ланских? — громко фыркнула Лизанька, закатив глаза и эффектно перекинув тщательно завитые пряди за спину. Видимо, это должно было смотреться кокетливо и заставлять сердца мужчин трепетать. — Ланские известны дурными манерами. Тем более что прислугой она у них и была, вот и не смогла оставить привычку.

— Ланские действительно ценят и уважают трудолюбие и дисциплину, — кивнула я. — Так эти качества ты считаешь дурной привычкой, дорогая кузина? А вот графиня Ланская не гнушалась заходить на кухню и лично следить за тем, что подают на стол. И, поверь, ни разу мне не подали там ни подгоревшего пирога, ни нечищеной жирной вилки, ни салфетки с пятнами.

Ну, понеслась. Да, я нарывалась на конфликт. Но чем быстрее мы вскроем этот вызревающий с обеда нарыв и чем скорее я обозначу свои намерения, тем лучше. Пусть лучше сразу возненавидят, чем потихоньку копят в себе желчь.

Михаил Всеволодович повелительно поднял ладонь и очередная колкость Лизаньки так и не успела сорваться с её презрительно поджатых губок. Поперхнулась чем-то невысказанным и Анна Сергеевна, не посмев перечить мужу.

— Раз уж об этом зашёл разговор, — тяжело обронил он. — Дарья, так когда ты собираешься вернуться к Ланским?

— К Ланским, Михаил Всеволодович? — я сделала вид, что искренне удивлена вопросу. — А на что им, простите, сдалась мёртвая княжна?

Нет уж, померла так померла. Именно это я и попыталась донести, вперившись в дядю прямым ясным взглядом — что второй раз такой финт не пройдёт и дважды одной монетой с Ланскими расплатиться не выйдет. Кажется, понял. Посуровел.

— Значит, к вогулам, — встрял Роман. — Так когда?

— Там-то ей и место… — прошипела в унисон Ирина Георгиевна.

— Спешу вас разочаровать, отец, но к вогулам я пока тоже не собираюсь. Может, позже, если моё присутствие будет там необходимо. А пока я намерена оставаться в Самарово, — просто ответила я.

— Но… — Ирина, не выдержав, вскочила. — Это решительно невозможно! Деверь, да как вы позволяете этой девке так нагло вести себя и говорить с нами в подобном тоне?! Рома! Утихомирь своё отродье, пусть оно и вернулось невесть как из самой преисподней!

Аграфена Ларионовна предвкушающе хохотнула и сорвалась с места. Пронеслась по столу и зависла прямо перед не видящей её Ириной — лицом к лицу.

— Ирина… ради бога, замолчи… — напряжённо попросил Михаил невестку.

Замерев, и он, и отец, и Володя с ужасом смотрели на Аграфену, не зная, чего ожидать от Жадной Барыни с её проклятым даром.

— Но она не может оставаться здесь! Не может!.. — Ирина впала в натуральную истерику, едва ли не топала ногами. — Слышишь, ты, дрянь? Ты не можешь!

А зря вы Аграфену боитесь. Она неплохая бабулька, на самом-то деле. И чего-то такого «ужасного» теперь стоит ожидать вовсе не от неё, а от меня.

— Не могу?.. — негромко переспросила я, тоже встав.

О, я уже смогла так много. И много могла бы рассказать…

Как выжила после чумы. Как в одиночку доплыла на утлой лодчонке из Тюмени до Увата. Как приручила росомаху и как блуждала в Промежути. Как стала кондинской княжной. Как мой глаз забрала сумасшедшая старуха, наделив против воли родовым даром, и как я убила волка и возместила потерю. Как…

Но ничего этого я объяснять не стала. А сказала следующее:

— Вы, Ирина Георгиевна, действительно полагаете, что я чего-то не могу? Что ж, одно я могу точно. Например, могу избавить вас от сомнений и… забрать у вас это маленькое заблуждение, чтобы оно вас больше не тревожило.

Михаил Всеволодович резко побледнел. Понял.

— Дарья, прошу тебя… Поговорим в другом месте.

— Миша, да почему вы её слушаете? Выгоните вогулку ублюдочную и дело с концом! — уже в голос визжала Ирина. — Она больше для нас никто, она мёртвая, мёртвая!

Всё-таки Аграфена сама выбирала, кому показываться. Иначе было не объяснить, почему Ирина вдруг подавилась словами, а зрачки её расширились от ужаса. Кто-то из младших завизжал, уронив стакан. Это прабабка таки соизволила материализоваться теперь уже для всех — возвышаясь над накрытым столом, «утопая» в нём примерно по колено. Позёрка.

— Ну, я, допустим, тоже мёртвая. И что? — процедила Аграфена.

Роман успел подхватить супругу, прежде чем та грохнулась на пол, лишившись чувств.

— Непременно поговорим, Михаил Всеволодович, — кивнула я. — Через несколько дней. А пока… Анна Сергеевна, вас не затруднит распорядиться, чтобы мне отвели комнату?