Глава 5

Прежде я жила с двойняшками Катей и Валей, сейчас же хозяйки не рискнули подселить меня к своим детям. Я ожидала, что мне выделят какую-нибудь каморку на утопленном наполовину в землю хозяйственном этаже. Однако после того представления, что устроила Аграфена, Марья Павловна проводила меня не куда-нибудь, а в прежние покои Ольги Барятинской, младшей сестры Михаила и Романа.

Сама Ольга давно уже проживала в Москве вместе с супругом, и её замужество считалось относительно удачным. Муж её, граф Олсуфьев, происходя родом из полуразрушенного ныне Петербурга, хоть и «не вышел титулом», но сумел добиться серьёзного успеха в столичной коммерции, чем очень расположил к себе уже не настолько принципиальных родственников.

Вот только не отпирали эти комнаты, похоже, с тех самых пор, как Ольга уехала. Вручив мне ключ, домоправительница громко фыркнула: мол, что это за блажь на барыню нашла — отребье всякое в господские покои селить. Ах да, последнюю сцену в столовой она уже не застала.

Я пощёлкала выключателем — ничего. То ли проводка, то ли лампочки. Ладно, разберёмся.

Девушка Нюша смиренно дожидалась меня на кухне, как я ей и сказала. Не бездельничала, что мне понравилось, а перебирала гречку, пока повариха и горничные под конец дня перемывали кости хозяевам. А лучше бы посуду. Я не стала сразу заходить, прислушалась.

— А чегой, правда, что ль, что инородка та — тож Барятинская?

— Дак ведь за одним столом с господами сидела, сама видела… Мож, и правда, Пална-то молчит. Так что пёс её знает… Откель только взялась… Бают, была такая, да схоронили её ужо…

— О псах-то… А собаки-то чего ажно взбесились все? Перед прорывом-то скулили как кутята, а тут вона, разлаялись…

На дворе действительно стоял вой, что хоть уши зажимай, кобели аж захлёбывались натужным лаем.

— Да лиса поди пробралась, учуяли хвостатую… Эй, Нюшка, птичник-то закрыла? С тебя ж спросят, чего сидишь! А ну глянь, чего они там бесятся?

— Мне тут велено быть, — кротко сказала Нюшка.

— Ой, надо ж, защитницу себе сыскала! Нашла, за кем прятаться! Да вогулку ту, зуб тебе даю, завтра же метлой поганой хозяйка выгонит! А ну на двор иди, кому сказано! Глянь, чего там кобели брешут!

— А это, Варь Лексевна… — испуганно прошептала другая служанка. — А ежли не лисица это? А монстра какая из Промежути пожаловала? Ну, помните, как в тот раз было? А ведь тож солдатики тогда божились, что всех до одной перебили... И что маги барьер вокруг дома поставили, да только кто ж ту заграду видел… А ведь Сеньку-то сгрызли твари, ажно косточек не осталось…

— Молчи, дура, накликаешь! А Сенька твой сбежал просто под шумок. Ты б на аркане его ещё в церковь венчаться поволокла, беспутная! Не люба ты ему была, так, позабавился, мужское дело ж нехитрое — сунул, высунул да бежать…

— Варь Лексевна! Да не было ж ничего! Девица я, богом клянусь!

И тут в дверь, ведущую во двор, отчётливо поскребли мощные когти. Душевно так — со скрежетом. И ещё раз — уже настойчивее. Служанки взвизгнули, а в унисон им за дверью раздалось недовольное то ли тявканье, то ли гиенье хихиканье, и собаки таких звуков издавать никак не могли, вон они, до сих пор в истошном хриплом лае заходятся…

А знакомое хихиканье-то…

— Да ладно, — вздохнула я. — Вот же адская тварь. Ты меня и на том свете, похоже, отыщешь.

И я скорее зашла на кухню, пока прислуга своими воплями весь дом на уши не поставила. Поморщилась, прикрикнула, чтобы успокоились.

— Дайте мне каких-нибудь обрезков мясных. И побольше. Костей тоже. И если кто-то ещё хоть звук издаст — ту первую монстру скормлю, поняли? Сейчас я открою дверь, и чтоб молчали все, ясно?

Получив искомое и смешав мясную обрезь с остатками каши, я без страха приоткрыла дверь, прикрывая коленом проход и уже зная, кого там увижу. Ухватила за холку эту наглую мохнатую морду, сразу рванувшую в щель, и выставила Медвежуй вместе с миской за порог. Вот только животных тут на кухне не хватало. Особенно таких безбашенных и прожорливых. Тараканы, понятно, не в счёт.

— Не тряситесь, росомаха это. Моя, ручная. Мужиков предупредите, чтоб стрелять в неё не вздумали. С птицей… Решим. Если что. Всё равно ведь доберётся, тварь. Нюша, ты ела? Тогда пойдём.

Завела же зверушку на свою голову. Нет бы канарейку там или рыбок, как приличным высокородным барышням положено. Но какова княжна, таков и питомец, что уж тут. И нечего на меня так смотреть — сами же в дикарки записали.

В гладильной я вновь беспардонно набрала полотенец и свежего белья; от экономки, которую тут именуют домоправительницей, такой милости явно не дождёшься. Нюше велела взять тряпки, ведро и метлу — в пыли и паутине я спать не собираюсь. За пару часов в четыре руки многое можно сделать.

Нюша вновь испуганно дёрнулась, когда я зажгла в тёмной комнате световики. Вообще силы бы поберечь надо, а то я, кажется, до сих пор на адреналине и берегов не чувствую. А откат после всех этих магических штук непременно будет. Но пока силы ещё есть…

Так, лампочки в люстре и торшере просто отсутствуют — экономия, ясно. Пометка первая: запросить у Марь Палны. Нет, проще самой купить.

Пыль, пыль, пыль. Затхлость. Жаль, я не водник и не воздушник, чтобы по щелчку пальцев — р-раз! И всё промыто, высушено и благоухает свежестью. Нет, теперь-то я понимаю, что не по щелчку, а даже бытовой магии долго учиться надо — глифы все эти осваивать.

Так, что тут у нас… Спальня, собственная ванная комната, небольшая каморка под гардероб — неплохо, неплохо… Только до чего же всё запущено.

— Барышня, а вы зачем сами-то ручки пачкаете… — взмолилась Нюша, когда я решительно взялась сворачивать отсыревшие ковры.

— А ты хочешь до утра тут возиться? Так мне, Нюша, тоже нет никакой радости спать, пока ты тут бегаешь. Сейчас по малости сделаем: проветрим, пылесборники все эти уберём, а завтра ковры на просушку определишь и после выбьешь, и шторы заодно с покрывалами постираешь. А так полы помоем, свежее бельё застелем — и можно на боковую. Остальное после всё.

Боязно было включать краны в ванной — а ну как прогнили насквозь и как рванёт сейчас, что трубы лопнут и весь дом зальёт. Водопровод прохаркался ржавыми хлопьями, но вода пошла, и даже слегка тёплая — затопили-таки котёл. В железной раковине и чугунной ванне на гнутых ножках под кранами желтели неистребимые пятна. В фаянсовый унитаз и вовсе смотреть не хотелось, оставила его на Нюшу. Да тут только заливать всё хлоркой нахрен! А хлорки — и той нет.

Нет, завтра, сил нет на это смотреть.

— Вон ту кушетку в гардеробную перетащи, — распорядилась я. — Поместишься на ней? Тогда стели себе свежее и там и устраивайся.

— Барышня!.. — вновь взмолилась Нюша.

— Да что опять не так? — к концу дня меня охватило раздражение. Устала. Слишком длинный и тяжёлый был день. Особенно для человека, который, считай, лежал в коме полгода, а тут резко вскочил на ноги и как давай жить. — Я понимаю, что не лучшие условия, но потерпи пока. Не нравится тут — потом к себе вернёшься, а завтра ты мне с самого утра нужна будешь, и бегать тебя искать я точно не собираюсь.

— Да как не нравится! — едва не зарыдала девица. — Но как можно то — для меня одной комната, как у барыни какой-то! Я уж лучше по привычке, в сараюшке… Что Марь Пална-то скажет!

— Да где там комната-то! — вскипела я. — Чулан с носовой платочек!

И только потом сообразила. Ей эта каморка гардеробная видится хоромами, оттого и волнуется. Господи ты боже. А живёт в сараюшке. Поди ещё и не одна. Да скорее всего не одна. А Марь Пална для неё страшнее всех князей, княгинь, княжичей и княжон вместе взятых, потому что их-то она в глаза не видела, а домоправительница — вот она.

— Так, Нюша, — устало произнесла я. — Бери полотенце, умывайся и ложись спать. Завтра свои пожитки сюда перенесёшь. Про Марь Палну и слышать не желаю — я теперь твоя хозяйка, ко мне её посылай.

Когда та, наконец, успокоилась, я устроилась на широкой кровати с высокими резными столбиками по углам. Бельё было влажным, как в дешёвом плацкарте, и пахло хозяйственным мылом. А ведь это такая мелочь — всего-то переложить стопки высушенной ромашкой или другой ароматной травой.

Вообще не этого всего я хотела. Не ругаться со слугами, не выгрызать себе место в дурной семейке. Я просто хотела отпустить Аграфену. Продержаться как-то до совершеннолетия. А дальше жить своей жизнью независимо от родственников. Учиться, опять же, пойти. Какое-нибудь своё дело открыть.

«Тарья, ну и за что ты так со мной? — усмехнулась я. — Заварила кашу, сама в норку, а я теперь расхлёбывай?».

«Ты с этими лучше говорить умеешь, — смущённо откликнулась она. — Сделаешь, йигирись?».

Чего хочет Тарья, я тоже знаю — народ свой от ясачного гнёта освободить. Причём аргументы она подготовила заранее, и очень убедительные, но переговоры с русскими оставила на меня. И дальнейшие решения тоже.

«Сделаю, не волнуйся, милая».

Сон не шёл, перевозбудилась за день. Во что я вляпалась, не слишком ли была резка в почти чужом мне доме? А то вломилась прямо с ноги со своим уставом… Наверное, это Тарья меня заразила своей прямотой и юношеским максимализмом, сама я обычно действую куда осмотрительнее. Или… это тот последний кристалл?

Может ли быть такое, что чужой смысл существования (жрать! захватить! подчинить! выжить!) повлиял на мои собственные смыслы? Как человек думающий и сомневающийся, я допускала, что их может быть несколько одновременно — под разные ситуации, в разные периоды. Но на какой-то из них чужой наложился так естественно и, усилившись, вдруг стал доминировать над прочими. Или я просто загоняюсь, потому что устала, и «моя экзистенция — ложь», как пелось когда-то?

Конечно, забрать у Ирины её мнение я бы не смогла. Ещё не умела. Но припугнуть-то можно. Это, наверное, последний и самый сложный этап в освоении дара — «разобрать» уже не примитивную тварь, а сложно устроенного человека на идеи-ниточки и вытаскивать их по одной, не распустив всё полотно. Память, привычки, умения… Нет, это жесть. Это насилие. Ещё хуже, чем с телесным. Не хочу. Я не готова. Не буду…

…Придётся.

Иначе куковать нам с бабкой до самой смерти, и ни одной покоя не будет.