Глава 6

Утром вогулы ушли, но перед этим меня подняла Тарья и на недолгое время вновь заняла тело. Какие-то свои дела с маньси. Наверное, указания им раздаёт по управлению Сартыньёй, раз мы пока остаёмся здесь, я не вникала.

Я так и не научилась их языку, довольствуясь пониманием Тарьи, которое она мне транслировала. Это забавно: по отдельности я не понимаю ни слова из того, что сейчас говорит нам один из шаманов. Но одновременно с этим уже знаю суть разговора через призму его осознания Тарьей.

А ещё она отсылает Тохту? Почему? Мне казалось, что те уже не разлей вода. И вообще-то защитник нам бы здесь не помешал. А-а-а, вот почему… То есть он совсем скоро вернётся? Так, милая, погоди-ка, тогда мне тоже есть, о чём попросить… Переведёшь?

Я попросила Тохту привезти все бумаги, включая ясачные книги, что хранились у Ай-Пыка. К предстоящему разговору с Барятинскими нужно обстоятельно подготовиться. Тарья, конечно, считает, что достаточно одной только демонстрации силы, но я привыкла по-другому. С расчётами, документами и прочими доказательствами.

Нюша всё робела, но преданно следовала за мной. Встала она гораздо раньше меня, принесла чаю, даже попыталась с утра причесать «барыню», но я со смехом отмахнулась.

— А ведь допрежь вас, барышня, сам его сиятельство, говорят, к вогулам ходил. Не с утра, а ночью ещё.

Нюша боязливо заглянула мне в глаза, пока я завтракала на кухне, и тут же отвела взгляд. Ждать, пока накроют в столовой для прочего семейства, я не собиралась. Да и трапезничать с ними никакого желания не было. Поужинали вчера, «познакомились» заново — и пока хватит. Мне так точно.

Я поощрительно кивнула девушке, уплетая сваренное всмятку куриное яйцо — господи, пища богов! — и зачерпывая овсяную кашу. Молодец Нюша, чуешь важное. Продолжай.

— У Пашки нашей — эта тоже из дворовых, она за огородом смотрит — полюбовник там в горензоне энтовой служит. Вот она к нему и побежала, испереживалась же вся, цел ли вернулся, а он и сказывал, что сам сиятельство в ночи пожаловал да шаманов вогульских всё пытал, чего это они за колдунство такое учинили да как так Промежуть запечатали. А они, барышня, и правда преисподню закрыть смогли, не брешут солдатики? А те шаманы сидят, будто в рот воды набрали да хмыкают только. И то подумать-то — оне ж по-нашенски ни бельмеса!

Да понимают они всё, усмехнулась я. И даже ответить могут. Только не станут. А Михаил Всеволодович — или это Роман был? — времени, смотрю, зря не теряет. В обход меня решил сам с вогулами сговориться? А не выйдет. А ещё я это запомню.

— Эй, а ты чего опять на кухне трёшься? Мёдом тебе тут намазано? А ну пошла на двор, нечего в господский дом соваться! За курями кто смотреть будет?

Слава богу, это не мне, а Нюшке. Марья Павловна пожаловала, позёвывая. Поздненько что-то, уже почти восемь утра. Нюша вся сжалась, будто ожидая удара. Эге, а девицу-то точно били, не ошиблась я, когда в шутку ляпнула, что бить не стану. Двадцатый, мать вашу, век. Телефоны и гражданская авиация.

Я неспешно поднялась. Эх, роста пока не хватает, но домоправительница и сама невелика птица.

— За курями, Марь Пална, найдите кого другого присмотреть. А Нюша теперь будет служить только мне.

— Эт-та ещё что за новости? — разинула та рот. — Да ты кто такая-то, чтоб аж личную горничную себе в услужение требовать? Да личные у самих княгинь только! А на всех прочих княжон одна только положена, с чего это тебе отдельную? Да барыня ни в жисть на такое не согласится!

— А Нюша что, крепостная? — ещё пока ласково спросила я. — Или, может, она денег Барятинским задолжала? Если нет, то вправе сама выбирать, кому служить.

— Так личным-то платить надо! — едва не задохнулась от возмущения Марья Павловна, будто из собственного кармана собиралась это делать.

— А если дворовая, то не надо? — хмыкнула я.

— А дворовым-то чего платить! Крыша есть, кормят, чего ещё девке надо? Радовалась бы, сиротка, что тётка за неё словечко замолвила. В такое место её взяли — у самих господ работать!

А за забором, надо полагать, очереди стоят за такой великой честью. Что ж, разговор короткий, но очень познавательный. Всё с вами понятно, Марья Павловна. Если Нюшке какой оклад и положен, то оседает он, скорее всего, в кармане домоправительницы. Ну, может, она ещё с тёткой Нюши делится. Какой-то бюджет ведь выделяется в этом доме на прислугу? Да и вообще, есть тут внутренняя бухгалтерия? Ну, есть же, скажите?

— Ну, вот как работала, так, считайте, и уволилась, — жёстко сказала я. — Что-то сомневаюсь, что Нюша с вами трудовой договор заключала. А за место в сарае и миску каши ещё какую-нибудь дурочку, может, повезёт сыскать. А платить я ей буду из своих средств, так что варежку, уважаемая, уже наконец захлопните — в ушах от вас звенит. Нюша, а ты чего реветь вздумала? Куртку мою из постирочной принеси, высохла уж поди, и сама платок какой-нибудь накинь. И пойдём, дел ещё по горло.

Ф-фух. И снова себя не узнаю. Но порой на непрошибаемую глупость можно отвечать только грубостью. Да уж, дворянское гнездо… Совсем охамели.

Княжеское поместье стояло на самой окраине городка Самарово, и прежде мне в нём бывать не доводилось. Я вообще, сколько себя в новом теле помню, ни разу не выходила за пределы особняка Барятинских.

Вела к городку утоптанная и изъезженная грунтовка, и можно было бы попроситься на телеге с Иванчой, всё равно ему заново за продуктами ехать, но два километра такой пустяк. Для господских выездов имелся и здоровый экипаж, и небольшая бричка, но мне хотелось пройтись собственными ногами, размяться, заново ощутить тело, в котором я полгода не была хозяйкой. А ещё — послушать, как дышит здесь земля, что она шепчет, что у неё болит.

Ма дышала тут во всю грудь сосновыми лёгкими, чуть пружинила под ногами и отзывалась легко, радостно. Ёмас ма, хорошая земля. Сложная, суровая, а признаёт своё дитя, в каком бы времени и мире то ни родилось, откликается сдержанной лаской.

— Чего разревелась-то, Нюш? — усмехнулась я, когда мы отошли от поместья. — Сараюшки жалко? А себя не жалко — задаром спину гнуть?

— Дак тётка обещала ж… — она снова испуганно отвела глаза. — Сказала потерпеть годочков пять, а там, глядишь, и в дом возьмут… Чего не потерпеть-то?

— А чего только пять, а не всю жизнь? — зло бросила я. — Или до того тётке благодарна, что где она скажет, там и будешь горбатиться? Давно она за тобой присматривает? Ты же сирота, как я поняла.

— Так с полгода всего, барышня… — еле слышно ответила девушка. — А до того в приюте жила.

— А как исполнилось восемнадцать, так из приюта попросили вон, а тут и тётка сразу нарисовалась, так? Пообещала тебе у господ золотые горы.

Та лишь вжала голову в плечи, опустив глаза. Причём была она рослой девицей, на голову выше меня. А шалька-то совсем потрёпанная, платье вылиняло, обута в чьи-то сапоги стоптанные. Я вздохнула и остановилась. Неплохая девка, совестливая, работящая. Мозги запудрили, а та и рада быть кому-то нужной.

— Нюш, а в глаза мне почему не смотришь? Утаиваешь что?

Та снова всхлипнула.

— Дак бо-о-о-язно, барышня!.. — прорвало её с вместе с плачем. — Глаз-то у вас дикий, шальной, тётка сказала: посмотрите — одним только взглядом проклянёте! А ей Иванча говорил, что вы вогульская княжна, что через вас дух какой-то мстить будет, он-то вас помнит!

Да господи ты боже. Вот оно что. То-то они всё глаза отводят. У меня в прошлой жизни коллега был, у которого один глаз сильно косил — родовая травма. Я тоже поначалу избегала ему в глаза смотреть, потому что взгляд притягивал именно отведённый зрачок и мне казалось, что это ужасно невежливо — коллега-то видит, что я именно на косой глаз постоянно смотрю. А потом объяснил, что задевает его вовсе не это, а именно когда неловко взгляд отводят. «Да пялься ты на здоровье, — ржал он, когда я, краснея, объяснила свою проблему. — Вообще пофиг, Таш. А вот у тебя глаза красивые, мне приятно, когда не прячешь».

— Нюш, — мягко попросила я. — Посмотри на меня. Не бойся. Вот, давай сначала в этот, — я похлопала подушечкой пальца под правым глазом. — Смотри, обычный глаз. Карий. Не страшный же. А теперь в левый. Не отводи, Нюш. Да, он жёлтый. Смотри, смотри!

— Зрачок… страшный…

— Он не страшный, Нюша, он немножко другой. У всех по-разному глаза устроены. У человека зрачок круглый, чётко очерченный. А у кошки видела, какой? Узенький, как вертикальная щёлочка. А у волка такой — бесформенный, звёздчатый. И очень маленький, потому что сейчас солнце светит. Этот глаз, Нюша, я забрала у волка. Потому что с одним глазом жить совсем неудобно, а вот так вышло, что я с одним осталась. А волки, Нюша, проклинать не умеют. Так что ничего страшного в нём нет. Я им вижу, и поболее, чем другие, но проклинать им не умею. Веришь? Ты смотри, не стесняйся, мне от этого ни горячо, ни холодно. Но если и дальше меня бояться будешь, то ничего у нас с тобой не выйдет. Понимаешь меня?

— П-понимаю, барышня…

— Ну вот и славно. Привыкнешь. Веди уже.

Вскоре перед нами раскинулось очень крупное село — назвать Самарово городом язык не поворачивался. После поразившей меня Тюмени я ничего особого от него не ожидала, всё же в моей прошлой жизни в это время там вообще была деревня на сотню дворов. Но подспудно надеялась, что столица Югры в этом мире и к этому времени окажется чем-то, более достойным громкого имени князей Барятинских…

Ну что ж… разочаровываться мне было не впервой.