Глава 10. Ночь перед премьерой

— А чего с нами-то не пошёл Афанасий Сергеевич? — негромко спросила Зина.

Меня в который раз поразила эта её способность при всей монументальности фигуры и громогласности в случае необходимости переходить на такие вот едва уловимые тона.

— Ну так служба у человека, — пожал я плечами. Как-то фоном порадовавшись про себя тому, что теперь этот простой и привычный жест мог сделать, не опасаясь того, что спину опять дёрнет.

Яркой и откровенной, искренней и горячей радости по поводу чудесного избавления, как тогда, в моечной, уже не было. Блинов смазал.

— Это да, — с пониманием кивнула зав пищеблоком. — Служба ответственная, куда деваться. Кусок в горло лишний раз и не закинуть, с обчеством не посидеть… Жалко, рано он собрался. И голос у него хороший, чисто Козловский…

— Тебе-то на кой чёрт тот Козловский сдался? — не удержалась Оксана.

Мы шли «замыкающей тройкой», в трёх-четырёх шагах позади основной группы свежевымытых.

— Где вообще твой змей летучий? Вот скажу ему, что тебя на всяких козлов тут тянуть начинает!..

— Он улетел! — подняв заблестевшие глаза к чёрному небу, проговорила товарищ Плетнёва. — Но… обещал вернуться…

А я чуть с шага не сбился — так остро отыграла в памяти эта фраза. И даже голос был чем-то похож на тот, в чьём исполнении она мне вспомнилась. Из детского мультфильма, когда легендарным тембром Фаины Раневской домомучительница говорила о временно оставившем её летучем механизированном прохиндее, который говорил голосом Ливанова. И Степана Марковича Горбатюка…

— Чего, Вань? — Окся снова удивила наблюдательностью. Хотя, уже почти и не удивила, привык я к тому, что она, радость моя, насквозь меня видела.

— Да случай один припомнился… — я потряс головой, прогоняя картинки старого рисованного Стокгольма, островерхие крыши и очень похожую на Зинину фигуру у окна.

— Вернётся, раз обещал, — уверенно заявила жена. — Ты чего, не знаешь Мухина, что ли? Коли сказал, что приземлится — то так тому и быть, без всяких сомнений. Это самолёты пусть переживают. Хотя, может, он не два к одному их разбивает, а два на два, к примеру? И это только нам так повезло, что при двух суровых посадках посчастливилось с ним рядом быть, а, Вань?

Она заглянула мне в глаза с таким искренним, таким детским любопытством, что даже на сердце потеплело.

— Этот за свои слова отвечает, факт! — подтвердил и я.

— Карточку взял мою на память, — неожиданно поделилась Зина. — А мне свою оставил. Вона каков. Орёл!

На желтом прямоугольничке с фигурно обрезанными краями уверенно различить можно было только очертания самолёта. Под трещинами на глянцевом когда-то лаке стояли у винта два силуэта в лётных шлемах и плащах-регланах. Хотя присмотревшись, удалось опознать и Женю. Но не по лицу, а по характерной варусной деформации ног, которую ещё называют «О-образной» или «ноги колесом».

— Беркут! — подвтердила Оксана. — Ну, раз карточку дал — железно вернётся. А что подождать чуток придётся, так это доля наша такая, Зин. Не всем так фартит, как мне, бедовой, чтоб драгоценный супруг рядом был да всю дорогу норовил скопытиться у тебя на глазах прямо, а не геройски где-нибудь вдали, как приличный человек.

— Да ты чего хоть плетёшь-то? — аж остановилась Зина. — Чего городишь?

— Да ты не дрейфь, я не глазливая, — легкомысленно отмахнулась Окся. — Думаешь, легко вот так, то швы ему снимать, то уколы делать, то на пальцах чего объяснять, как оглохнет опять? А нынче и вовсе сам себя переплюнул, вредитель: на ровном месте — бряк на пол! Я думала, сейчас рядом определюсь, чтоб как в старых сказках вышло: «не жили хорошо — нехрен и привыкать!». А, нет, там не так… «Жили недолго и хреново и померли в один день!». Нет, тоже ерунда какая-то выходит…

— Это потому что ты сама как есть ерунда первостатейная и трепло! — не унималась Плетнёва. — Скажи спасибо, что ты эту бредятину мне ляпнула, сорока, а не Мане из терапии, у которой муж под Брестом лёг! Не Валентине Семёновне, чей под Смоленском, и не тем, от чьих вообще ни слуху ни духу нету!

— Виновата, Зин, виновата, — признала сразу жена. — Опять помело вперёд убежало, ума не дождавшись.

— Поздно тебе, Окся, ума-то ждать. Как дед мой говорил: нет ума рожоного, не дашь и учёного. И пусть ты вся из себя военврач — а всё равно дура круглая, как есть! — резюмировала категоричная зав пищеблоком.

— Бывает, — согласно вздохнула стальная Оксана Пална, потупившись. — Как он и терпит меня ещё только?

— Сама диву даюсь! — подхватила другую подачу Зина. — Давно бы от ворот поворот дал да нашёл себе приличную женщину, не трепло чтоб, и при хозяйстве!

То, как она снова развела плечи, наводило на мысли о том, что намёк был вполне прозрачный, как те мокрые простыни на чистых фигурах, покидавших с криками и ведьминым хохотом мыльню, когда мужики выбирались из парной.

— Я те щас нос-то натяну да узлом завяжу! — опасно зарычала Оксана. — Ты при мне ему глазки строить-то не моги, пока не повыцарапала все!

— Ишь ты, ишь ты, разошлась-то! — вроде бы с усмешкой пробормотала Зинаида Ивановна. Но на шаг в сторону отступила. Весовые категории у них, конечно, были разными совершенно, но пойди всё плохо, я бы точно поставил на жену. И её слова про глаза, с какими только финку в бок вгонять, теперь тоже разделял вполне.

— Так, шабаш, девочки, — бесстрашно вставая меж двух огней-подруг, смотревших друг на друга опасно, заявил я. — Там впереди банкет, чай и песни. Вокруг — вообще война, если кто позабыл. Отставить уродовать личный состав госпиталя, облегчая работу немецко-фашистским захватчикам!

Завершал фразу я едва ли не голосом Левитана. И сработало все, как и должно было: сперва внимательно прислушались, потом прониклись и разделили бесспорную правоту военврача второго ранга.

— Мир, подруга? — первой протянула ладонь Плетнёва.

— Мир, конечно. Перепарилась, видать. Что-то накатило, прости, Зинуш, — пожала её Оксана, а потом и обняла склонившуюся ниже Зину. Руки за спиной у которой, конечно, не сошлись.

— Ну вот и славно! Побегу я, проверю, чего там и как, — с этими словами зав пищеблоком перешла на уверенную рысцу, и будто бы прямо с места.

Вечер бесспорно удался. И песни, и шутки, и задушевные разговоры, рассказы о доме, о родне, о соседях — всё то, что так нужно и так дорого на войне. Прав был старый плотник, эта баня и впрямь будто смыла-сбила с душ гарь и копоть последних недель, сняла чужие боль и страдания, что наполняли каждый наш день. А мне ещё и физическое облегчение принесла, кроме душевного. Крылов, поразившийся моим чудесным преображением из еле ползавшего, в ходившего без посторонней помощи, порешил, что два дня в неделю санпропускник будет работать для нужд персонала. Я только удивился тому, что такого очевидного решения не было принято раньше. Но, наверное, и Александру Васильевичу, и остальным здесь и без бани было, над чем запарится не на шутку.

Оставив друзей и практически родню у длинного стола, мы с Оксаной ушли раньше, не дожидаясь завершения посиделок и команды «отбой».

— Ты, Оксь, оперу любишь? — в тишине непроглядно тёмной каморки, вопрос, наверное, звучал неожиданно, но она ответила так, будто именно его и ждала.

— Люблю, Вань. Когда в «Большом» «Катерину Измайлову» давали — такие аншлаги были, вся Москва собиралась. Жаль, что сняли её с репертуара в тридцать шестом… «Аиду» тоже люблю, хоть и не видела давно…

Мне на этих словах, сказанных неслышным шёпотом в самое ухо, пришёл на память великолепный Евстигнеев в одной из, пожалуй, лучших его ролей. А следом — его же фраза о том, что везде успевает тот, кто никуда не торопится. Да, сколько раз в жизни я давал себе слово, что не стану больше торопиться, что буду принимать только здравые и взвешенные решения… Как говорил один мой друг, «зарекалась ворона зёрнышка не клевать».

А ещё подумалось о том, что неспроста это, когда так часто начинают картинки и образы вокруг слишком сильно перекликаться и отзываться в памяти. Наверное, не зря с меня жена и Ненашев стребовали коммунистическое слово о том, что пару дней я поживу не в авральном, а в щадящем режиме. То портреты в Тамбове будто человеческими голосами говорили, то, вот, память принялась полыхать к месту и не к месту. Утомился, наверное. Хотя, кто бы не утомился? И отдыхать в ближайшие несколько лет не выйдет — работа не та. Вернее, именно та, и именно там, где не скажешь: «товарищи, я в отдел кадров, пишу заявление и на две недели в Кисловодск!».

— А ты к чему про оперу-то? — вернул в реальность тихий шёпот Оксаны.

— Да тут перепало неожиданно две контрамарочки в партер. На «Ромео и Джульетту». Пойдёшь со мной в театр, радость моя?

— Пойду, конечно. Смешной ты, Ваня, — помолчав, добавила она. — А если бы я сказала, что не пойду, ты с кем бы отправился коньяк да шампанское в антракте трескать?

— Боюсь, это военная тайна, Оксь, — вздохнул я в ответ.

— Вот даже как. Ну, этого и следовало ожидать. Чтоб такие люди по общественным баням без дальних прицелов шлялись… Шпионов на тебя ловить станут?

— На нас, к сожалению. Я бы тебя дома оставил, конечно. Или у них, на улице Толстого, в бронированной камере, так даже лучше — мне спокойнее было бы. Но ты, вон, как на грех оперу любишь, и я теперь без тебя никак пойти не смогу. Я не враг своему здоровью, — фальшь в голосе была слышна наверняка совершенно отчётливо, хотя сам голос и был еле уловим в тишине.

— Ну, с последним я поспорила бы вполне аргументированно, — вздохнула она. — Но боюсь даже представить, кто следующий прибежит тебя на ноги ставить, когда опять чего-нибудь с собой учинишь. Скажи кому, надо же — начальник областного управления, в бане, с топором…

— Да, я тоже сперва испугался. А потом ещё сильнее испугался. И сейчас продолжаю, Оксь.

— Ты? Железный доктор Николин, который ни боли, ни смерти не боится? — это прозвучало удвилённо.

— Я. Не железный, как выяснилось неоднократно. Боли и смерти и вправду не боюсь, а вот того, что из-за них случится так, что мы с тобой пробудем вместе меньше, чем всю жизнь…

Шепот, когда губы касаются ушей. Непроглядная тьма крохотной каморки. Декабрьская стылая ночь и великая война за стенами… И жизнь, несмотря на боль и смерть каждый день.

Концерт отыграли чудесно. Здесь не было ошибок в репертуаре, вроде той, что по случайности допустила в Тамбове Эсфирь Израилевна, наводя на раненых и выздоравливающих рвущую сердце тоску вместо того, чтобы песня, как и ожидалось от неё, помогала жить и строить. Выступали дети, первоклассники по виду, ребята постарше и девушки, одна из которых играла на фортепиано, а ещё пятеро — на скрипках. И тоже, как в «четырёхсотом», брали бойцы то, что было из своего: баяны, гитары, балалайки. Нашлась даже одна губная гармошка, явно трофейная, играть на которой обладатель не умел, но очень любил. В общем, было весело, бодро и духоподъёмно, как и положено. До той поры, пока не заглянул в зал, поманив меня и Оксану пальцем, товарищ «секретарь». Появившийся из ниоткуда почти сразу после того, как уехали журналисты, среди которых был и Говард. Который так обрадовался известию о том, что я буду в опере, что едва, кажется, обниматься не полез.

— Чудесно танцевали, замечательная вы пара, Николины, — сказал он, и, кажется, вполне искренне, когда уселся за стол в кабинете завхоза.

Мы с женой только молча кивнули хором. На ней было то зелёное платье, на мне — привычная форма. Игнатов смотрел на нас с видом крайне внимательным, дотошным даже.

— И я полностью разделяю мнение нашей партии о том, что так и должно оставаться. Именно пара, и именно красивая. И для того, чтобы оно так и было, за вами, голубями, завтра будет внимательно смотреть полсотни сотрудников НКВД. Это в театре, в городе больше.

Мы переглянулись, Оксана нервным движением поправила кружевной воротник платья. Когда и успела только связать или купить, или сменять у кого? Думать, конечно, нужно было о другом, но на ум упорно лезла всякая ненужная и неважная ерунда. Видимо, это и вправду семейное у нас, только она сразу говорит её вслух, а я только думаю…

— Вот тут нарисованы маршруты движения к театру, внутри и обратный. Изучить от и до, как Вторую программу ВКП(б)! — вещал неторопливо Владимир Петрович, доставая из папки листы бумаги, на которых даже отсюда были видны чёткие линии, сплошные и пунктирные.

— По поводу поведения с иностранными гражданами, в том числе репортёрами и фотокорреспондентами, разговор уже был, но мы не гордые и повторим ещё раз. Потому что, как вслед за товарищем Овидием сказал товарищ Ленин: «Повторение — мать учения».

Я думал, что после чекиста, внука ведьмы, меня уже ничего не удивит. Ошибся опять. Упоминание древнеримского поэта было сродни удару пыльным мешком.

— И всех дел у вас останется, это доехать, послушать оперу, скушать по пирожному с чаем или там как пойдёт — и вернуться живыми!

Последняя фраза прозвучала, как приказ. Потому что она явно им и была.

Но, будто сглаживая резкость, Игнатов добавил:

— И красивыми.

— Тут как пойдёт, — не выдержала Оксана.

— Подробнее, — он глянул на неё резко, как змея.

— Живыми — точно, раз приказ был, а вот с красивыми может и накладочка выйти. Платьишко-то моё для самодеятельных концертов годится вполне, а вот для выхода в люди может и не сдюжить.

Змеиный взгляд «секретаря», если можно так выразится, превратился в жабий. Или у кого там глаза круглые? Он поднял брови, и на лице человека, знакомого с какими-то там фамилиями из первых эшелонов, отразилось удивление. А на моём — скорбь, потому что я точно знал, что если стальной Оксане Палне что-то сильно понадобилось, то она своего добьётся. А уж одеяло ли это ватное, патефон или новое платье — это дело десятое.

— Забыл, представляете? Забыл! — воскликнул Игнатов, и я удивился ещё сильнее.

А он достал из-под стола порядочный, но, кажется, лёгкий баул, следом за ним — что-то похожее на чехол для костюма, только длинный.

— Потрудитесь получить. Шуба — одна штука, платье вечернее — одна штука. Там ещё туфли подобрали, — не знай я его с другой стороны, решил бы, что за твёрдым и скучным тоном кроется смущение. — И вот, лично от меня: Вальтер, девятая модель.

На чехол от платья вечернего, одной штуки, лёг маленький пистолетик. Тоже один.

— С карманами? — прервала тишину жена.

— Кто? — вряд ли он так часто удивлялся за последний год, сколько за один этот вечер.

— Платье. Куда пистолет класть? — а вот жена была бесстрастной, словно тайным порученцем был не Игнатов, а она сама.

— Тьфу ты, опять вылетело из головы. Сумочка дамская, тоже одна, — он вытянул из ящика элегантный лаковый ридикюль. — И, предвосхищая дальнейшие вопросы: сообразные опере Большого театра украшения тоже там, в сумке. Весь реквизит после операции надлежит сдать. Пистолет, как мой личный подарок, можно оставить.

На лице Оксаны отразились торжество и предвкушение, тут же едва не сорванные прочь вихрем разочарования.

— Всё ли ясно?

— Да, товарищ секретарь! — откликнулись мы хором, вскочив и вытянувшись.

— Вольно, — буркнул, усмехнувшись, Игнатов. — Говорил Андрюша, что с вами с ума спятишь…

— Как он, жив-здоров? — на всякий случай спросил я. Ну а мало ли, вдруг? И снова повезло.

— Жив и здоров, говорит, что с отбытием некоторых молодых военных врачей стало гораздо спокойнее, не служба, а санаторий, — хмыкнул он.

— Поклон передавайте при случае. Очень он помог, золотой человек товарищ Березин, — искренне сказал я, а Оксана согласно закивала.

— Передам. Он-то наоборот говорил, что это у вас головы золотые. И что беречь вас надо, как ум, честь и совесть. А он в людях толк знает, врать зазря не стал бы. Так что, если не обманул «Дед», инструктаж на трёх листах осилить вы сможете. Двигаемся ближе и рассказываем мне по порядку, от и до, с момента «сели в автомобиль во дворе госпиталя в семнадцать тридцать».