Глава 12. Вспышка

Мы вышли, когда смолкли аплодисменты, после того, как труппу Большого театра трижды вызывали «на бис». Опера прошла с невероятным успехом, и среди лиц покидавшей зал публики каждое светилось радостью и восторгом. Почти каждое.

На выходе нам едва ли не под ноги бросился, остановив, пожилой мужчина в сером костюме, давно не новом, но вполне добротном, при бабочке в горошек, с зачёсанными назад седыми волосами.

— Ви такая невероятная пара, шо я немедля перестану сам себя уважать, если не сделаю вам фото на память! — безапелляционно заявил он, преграждая путь. Голос его был громкий, с характерным южным выговором, с мягким «г» и растянутыми гласными.

Кобура и ТТ в ней, что и так весь вечер не давали покоя, одна — мешая спокойно сидеть, что в машине, что в зале, второй — настойчиво просясь «на ручки», кажется, начали нагреваться от нетерпения.

Но за спиной старика стоял Саша Царёв, который молча кивнул. И я под руку проводил жену вслед за не прекращавшим трещать дедушкой:

— Кац! Моя фамилия — Кац! И вам каждый скажет, шо мои фото — это не просто на доске почёта висеть с выпученными глазами! Меня знает весь город! Вэйз мир, теперь уже не весь, но почти, потому что за эту осень Самара выросла в три раза́, и не все ещё успели сфотографироваться у старого Каца…

Мы шли следом. Я чувствовал, как подрагивал чуть локоть Оксаны, но видел спину шагавшего впереди Царёва, видел, как справа поправлял у высокого зеркала в золотой раме галстук Мальцев. Глядя не на галстук, а в отражение того, что творилось за его спиной. Где нашу странную процессию «чекист, еврей и два военврача» будто выносило из основного фарватера, по которому народная масса ломилась в гардероб или буфет.

— В лучших домах города висят фото старого Каца. Ну, теперь тоже уже не во всех, но прэжде, прэжде!.. Ах, что говорить, времена нынче другие, люди мало ценят красоту, они торопятся жить. Это понятно на войне, когда одни босяки мешают другим быть живыми и здоровыми почём зра. Ай, не слушайте меня, я говорю ерунду, потому что ви своей гармонией сразили мне в самое сердце и даже ещё хуже! Таких красивых молодых людей я не видал давно...

Старый мастер, фотограф, начинавший работать ещё, наверное, до революции, вряд ли врал совсем уж напропалую, и ему наверняка было, с кем сравнивать. В других обстоятельствах это было бы даже приятным, польстило бы, пожалуй. Но других обстоятельств нам снова не выдали.

— Он — красавец и герой, серьёзный, как член партии или действительный статский советник, с медалями на груди, какие за просто так не дают. Она — красота и грация во плоти! Милая девушка, ви простите старика, но я скажу правду, потому шо мои года не велят мне молчать, я и так уже скоро замолчу в последний раз и навсегда. Тот, кто шил вам это платье — ему надо наплевать в руки, потому что он пошил его без уважения и почтения к дорогому материалу и к вашей фигуре. Но даже этот кривопалый шлемазл не смог испортить то, шо вам дала природа и ваши родители! Это брильянт, это безусловный брильянт! И я-таки сделаю вам такое фото, шо ви станете смотреть на него днём и ночью, прерываясь только на то, шоб сравнить с оригиналом!

Народу вокруг меньше отчего-то не становилось, хоть и шли мы чуть в стороне от основной волны. Это беспокоило. На щеках Оксаны начинал появляться румянец. Можно быть хоть трижды стальной, но комплименты, пусть и такие неожиданные, мимо ушей пропустить трудно.

Возле стены стояли две конструкции, две больших рамы, два на два метра где-то, затянутые холстами. На левой был изображён пейзаж, вполне приличный, и, кажется, здешний, Волжский: вид с высокого берега на широкую реку, по которой шли белые пароходы. На второй — Красная площадь, изображённая довольно условно, но в качестве фона на фото, наверное, вполне узнаваемо. Я, по крайней мере, Спасскую башню по Курантам опознал сразу.

— Это теперь старый Кац служит в трэсте «Горфото», теперь моё ателье стало одним из общих павильонов, где можно сняться на портрэт. А ведь я и мой покойный батюшка работали там ещё задолго до того, как бедную улицу взялись называть каждый год по новому! Она, бедняжка, ви подумайте, побывала даже улицей Керенского, мама дорогая! Потом стала Советской, а теперь — Куйбышева. Ми, Кацы, работали на ней, когда она была ещё Двор а нской!

Конструкции оказались с прорезями для лиц, за ними стояли какие-то разномастные ящики, чтобы люди любого роста могли встать за холстом и оказаться на берегу великой реки или в столице нашей Родины. Силуэты на лицевых сторонах были одинаковыми - мужчина в костюме и дама в светлом платье. Вспомнилось, что правильное название этих конструкций было «тантамарески». Но чаще называли просто «мордосуйками».

— Где изволите сняться, на берегу или в Москве? — старик выглядел довольным, как рыбак, тянувший к подсачеку большую рыбу.

Оксана, посмотрев с сомнением на Красную площадь, где наверняка бывала не раз, и на пароходики на синем полотне Волги, перевела взгляд на меня.

— Я думаю, нас вполне устроит интерьер этого чудесного театра, уважаемый мастер. Как вас величать? — спросил я у старика, что слушал каждое моё слово так, будто я ему премию выписывал или делал цветистые восточные комплименты.

— Ай-вэй, молодой человек знает за воспитание и этикет, понимает в красоте и композиции, какая удача! Я и сам хотел предложить именно это. Такая пара будет идеально смотреться везде, но вот тут, буквально три шага влево — ещё идеальнее! Лазарь Моисеевич, я Лазарь Моисеевич!

Он затряс мне ладонь, вцепившись в неё двумя руками, заглядывая в глаза.

— Рад знакомству, Лазарь Моисеевич, — почти честно сказал я, заставляя себя смотреть в его бегающие тёмно-карие глаза, а не выискивать в группах проходивших мимо гостей театра тех, от кого могла бы исходить угроза. Про то, что шансы были ненулевыми, забыть не получалось ни на миг, и знание того, что где-то таилась полусотня чекистов, тут ничуть не помогало.

Кто-то задерживался, с улыбкой глядя на нас, кто-то прислушивался к неумолчному щебету старого Каца, многие кивали ему, и он умудрялся как-то раскланиваться с ними в ответ, хоть и смотрел всё время на нас с Оксаной.

— Здесь! Вот здесь, между колонной и этой рамой зеркала! Дама встанет ближе, а ви, молодой человек, чуть позади!

— Пожалуй, наоборот, — не удержался я. Не удержался от от реплики, и чудом удержался от того, чтобы не вскинуть ствол на чересчур быстро сунувшего руку за лацкан мужчину, проходившего в четырёх шагах позади фотографа. Просто шагнул вперёд, закрывая жену.

Оксана положила руку мне на плечо, и я услышал, как за моей спиной едва различимо щёлкнул замочек дамской сумочки. Моя рука была на кобуре.

— Ай, я-таки рано начал хвалить молодого человека, шоб он спортил какой кадр… Хотя… — Кац отшагнул, потом ещё, чуть левее, склонил голову к плечу. — А ви знаете, шо? У вас-таки есть вкус, молодые люди! Какой взгляд, матушки мои! Это же Брюллов, «Итальянский полдень»! А как горят глаза! Шедеврально, воистину шедеврально! Замрите немедленно!

Он метнулся к здоровенному аппарату и с неожиданной лёгкостью переставил треногу левее, сразу ныряя под взлетевшую ткань. Но я видел это краем глаза, глядя на то, как яростно сморкался тот, из-за которого я заслонил собой жену. Из-за лацкана он извлёк не оружие, а носовой платок, и теперь трубил в него, как слон, на всё фойе.

— Это будет чудесный снимок, и это вам говорит не кто-нибудь, а бедный старый Кац, помимо которого в этом городе и в этой области за фотосъёмку знает один Коля Фиников и ещё полтора человека, но гораздо хуже! — летел из-под тряпки восторженный бубнёж. — Милая девушка, подайте левую ножку чуть дальше, шоб каблучок туфельки смотрел в сторону! Да, вот так, на носочек. Ладонь чуть выше, шоб ваши чудные пальчики не застили геройские награды вашего кавалера. Вот так, идеально! Юноша, положьте уже руку на кобуру, раз вас так к ней тянет. Ша! Вот так, и не дышать!

Эта команда прозвучала резко и как-то даже угрожающе. Я почувствовал, как стало холодно под левым ухом, там, куда попадало дыхание Оксаны. Она и в самом деле замерла, как и велел старый мастер.

В душе будто в рельс колотили, скликая людей на пожар. Сердце молотило так, словно я одолел стометровку на время. Память не ко времени выдала привычное с детства: «А вот сейчас вылетит птичка». Но ошиблась. И я сделал шаг влево, видя, как изменился вдруг заинтересованный взгляд неприметного мужчины в синем штатском костюме, что стоял в пяти шагах, у противоположной стены.

Полыхнул на подставке магний, разбрасывая искры. Раздался негромкий хлопок, вслед за яркой вспышкой отвлекая внимание. А потом, почти сразу, прозвучал выстрел. И следом ещё два. И крики: «Всем стоять! Госбезопасность! На пол, на пол лицом!».

Но слышал я это каким-то мутным размытым фоном, похожим на тот рисунок Кремля на тантамареске-мордосуйке. Потому что вслед за рванувшей грудь болью, что полыхнула после удара в левую часть, гораздо ярче ослепительной вспышки перед глазами резанула мысль: а вдруг сквозное?! Вдруг её тоже задело?! Или я сам толкнул слишком сильно, когда меня чуть с ног не сбило этим ударом в грудь?

Голова повернулась влево сама, и я едва не утонул в омуте паники, в который превратились мои серые озёра.

— Что? Что с тобой? — шептали её губы, но звука не было.

— Дыши, радость моя. Можешь? Как ты?

На последнем слове во рту почувствовался знакомый медно-солёный привкус, и говорить больше я не решился. Но повернулся, положив ладони на открытые плечи жены, осматривая декольте и платье. Совсем не с теми любовью и восхищением, как тогда, глядя на подготовку к этой операции, там, в нашей тёмной каморке, а скупо, быстро, профессионально, на предмет травм и ранений. Потому что операция началась.

— Ты ранен… Врача! — она начала дышать. И этот крик был слышен, наверное, всему театру.

Я скосил глаза на грудь. Слева, над клапаном кармана гимнастёрки, ткань топорщилась рваным клоком, частью, ниже, вдавленным прямо в тело. Чуть левее привычно висела «Отважная» медаль. А вот на месте «За боевые заслуги» была дыра, окрашивавшаяся красным.

— Носилки! Машину к крыльцу! Освободить дорогу! — крики, злые, резкие, грубые, неслись под высокими потолками театра оперы и балета. Совсем как на войне.

Люди прижимались к стенам, оставляя на полу фигуры тех, кого вязали сотрудники в форме НКВД. Я заметил троих, перевёл взгляд на вынырнувшего из-под тряпки Каца, что таращился вокруг, прижав к губам сухую ладонь.

— Ляг, Ваня, ляг. Сейчас будут носилки, потерпи, родной, — руки Оксаны тянули вниз одновременно и нежно, и требовательно. Ну ещё бы, она же и жена, и военврач. Повезло мне.

— Жив?! — голос Игнатова звучал глуше, но его я тоже узнал. Только переводить на него взгляд не стал — лень было. Значит, кровопотеря. Значит, мне бы в госпиталь, действительно, и побыстрее бы не помешало.

— Жив, — кивнул я и закашлялся, отчего в груди стало ещё больнее, а по подбородку потекло что-то тёплое.

— Царёв — Николиных в госпиталь! Пантелеев, Крюков — ко мне бегом! Оксана, он будет жить?

— Пока не знаю, товарищ секретарь, — предельно честно ответила жена, и голос звенел не столько от волнения или страха, сколько от злости. — Нужен рентген и срочная операция. Будьте добры, шаг назад.

Он отступил, глядя на неё снова по-змеиному. А моя стальная военврач склонилась и подняла с пола серебряный кружочек. Сорванную выстрелом медаль «За боевые заслуги». Колодку от которой вместе с винтом и завёрткой крепления той же пулей мне вколотило в грудь.

А потом я не помню.

— Да иди ты! — сдавленный шёпот принадлежал, кажется, Плетнёвой. Это чего же, меня вместо операционной сразу на кухню отправили?

— Сама иди! Русским же языком говорю: переломы двух рёбер, крови натекло порядком, да лёгкое сдавило, посинел аж. Хорошо, нас тогда, в Тамбове, на совесть учил, как чуял что…

— Чего чуял? Что вам придётся его самого штопать?

— Ну так. Его как вкатили, я гимнастёрку распорола, гляжу — а у самой руки ходуном. Давно такого не было, но как в первый год, ей-Богу…

— Ну тише, Оль, тише… Всё ж ладно вышло? — Зина, кажется, гладила её по спине или плечам.

— Ладно, да… Вовка прибежал сразу после своей операции, рядом встал, сам всё сделал, я только ассистировала. Вот уж у кого не дрожат руки… Чисто сделал, как в «пироговке», на экзамене, когда Ваня его ещё хвалил и обнимал. Говорю же, как чуял… Пуля о колодку от медали расплющилась, винт вышибло, еле нашли там его зондом… Сосуды перевязали, дренировали, повязка, вон, давящая...

Она, кажется, всхлипнула.

— И живой! С трёх шагов пулю грудью словил — и живой! Ну, точно, сам Никола-Угодник следит за ним, — ахнула Зина.

— Ты плети меньше, хлеборезка, — буркнула Оксана.

— А ты поспала бы лучше, чем умничать да указывать, — как-то с жалостью ответила зав пищеблоком. — Вторые ж сутки глаз не смыкаешь.

— Я и третьи, коли надо, не сомкну! — огрызнулась она. — Чего вот он, а, Зин? Чего в себя не приходит?

— Мне-то почём знать? — растерянно прошептала Плетнёва.

— А мне вот положено, а я не знаю! Вроде, по всем признакам должен был уж очнуться, а он, вон, лежит молча. Собой меня от пули закрыл — и лежит…

Заплакала и она. Оля и Зина, судя по звукам и шуршанию халатов, которые я различал, успокаивали её наперебой, но без толку.

— Однако, потоп сейчас будет, — пришла сама собой на ум фраза ещё из одного фильма, до которого ещё так долго.

Но в отличие от того будущего оригинала, не меня набросились не с претензиями и угрозами, как на бедного дядю Митю.

— Жив?! Жив! Очнулся! — последняя фраза пароходной сиреной раскатилась по коридору, озвученная товарищем Зинаидой.

Я открыл глаза и едва успел тормознуть Оксю, что кинулась ко мне на грудь, укрытую до самого подбородка одеялом.

— Погоди, радость моя. С такими травмами, вроде, обниматься не стоит пока, — мои слова остановили её, и вместо объятий жена обеими руками вцепилась в мои пальцы.

Через несколько минут в палату вбежали один за другим Коля Чарный, Серёга Мальцев, уже не в виде киноартиста, а в привычном, и Александр Васильевич Крылов.

Последним зашёл быстрым шагом товарищ Игнатов. И дверь за его прямой спиной закрылась будто бы сама.

— Ну что, герой, с возвращением! — с воодушевлением, которое было только в голосе, поприветствовал меня «секретарь».

— Спасибо. Что случилось? — мой интерес, как главного фигуранта, был, наверное, вполне оправдан. Поэтому он начал говорить.

— Германские шпионы сперва попытались отравить Оксану. Неизвестная ранее женщина-агент вражеской разведки была замечена товарищем Петровой, которая отреагировала оперативно. После той неудачной попытки Николину решили застрелить, но каким-то непонятным образом с пяти шагов промахнулся агент известный, с опытом и навыками, с какими не промахиваются ни с пяти, ни с пятидесяти, ни со ста пятидесяти.

— Зачем это немцам? — хрипло спросил я, удерживая руку жены. Не был уверен в том, что стальная Оксана Пална не поведёт себя неконструктивно.

— Предварительно — они планировали вывести из игры твою жену для того, чтобы ты разуверился в силах советской госбезопасности, не сумевшей обеспечить ей надлежащую защиту, — скупо ответил он. — И осложнить этим работу по твоей вербовке англичанами и американцами.

— Хороший план, — не сдержалась жена. — И ведь почти сработал. Если бы Ваня на полшажочка всего не сдвинулся, портя товарищу Кацу шедевральный снимок, всё бы вышло у фашистов, несмотря на полусотню в зале и чёртову гору на улице!

— Тише, Оксь, — велел я. — Василий Петрович, какие дальнейшие действия?

— Лежать, выздоравливать, — явно сдерживаясь, ответил после паузы загадочный «секретарь».

— Это вне всяких сомнений, — кивнул я, почти не поморщившись. — А дальше что?

— Оставьте нас, — тихий голос будто вымел Зину с Олей из палаты. Оксана задержалась у двери, но я прикрыл глаза, давая ей понять, чтобы не спорила, пусть и очень хочется.

— Андрюша просил меня вам не говорить, Ваня, — вздохнул Игнатов. — Из уважения к старому товарищу, вам и не говорю. Говорю тебе одному.

Он опустился на табуретку, с которой только что сорвалась Плетнёва.

— Сегодняшний… эксцесс, так скажем, он не первый. И даже не пятый. С того времени, как из Харькова пришли сведения от Соколова, и Березин принял тебя в Тамбове, как родного сына. Которого он потерял в тридцать седьмом.

История двух враждующих семейств, музыка и голоса из которой так и звучали, кажется, у меня в голове с того момента, как я пришёл в себя, становились ещё опаснее для статистов, выходивших за пределы своих эпизодических ролей. Я прекрасно понимал, что со всеми своими «изобретениями» и «прозрениями» обязан был вызывать вопросы. Но о том, что возникнут они не только у НКВД, и что импортные разведки начнут решать их подобными методами, не подумал. Очень, очень зря.

— Я не смогу и не буду извиняться перед Оксаночкой. Она мудрая женщина, сама поймёт, пусть и не сразу, — вздохнул, потерев лицо руками, Игнатов. — Но с тем, что ваши действия и перемещения будут теперь контролироваться куда строже, ты должен согласиться сам и объяснить ей. Тебя она послушает быстрее. Согласен?

Я молча кивнул.

— В результате операции обезврежены четырнадцать человек. О связях с Абвером были факты или подозрения только по пятерым из них. Есть все основания считать, что здешняя их ячейка нейтрализована полностью. Для того, чтобы наладить работу новой, у немцев уйдёт время. И это время будут использовать англичане и американцы. Я уполномочен спросить тебя, товарищ Николин, согласен ли ты продолжать работу?

Да, определение «змеиный» к этому взгляду подходило полностью. «Секретарь» видел меня насквозь, и я, наверное, вряд ли удивился бы, спроси он: «Ну что, как там, в двадцать первом веке?». Но он молчал и ждал ответа на поставленный вопрос. Шла третья секунда. За ней пошла четвёртая.

— Я согласен, Василий Петрович. И я, и моя жена, и мои друзья — мы сделаем всё для того, чтобы скорее закончилась эта война. Я — командир, военврач второго ранга, я присягу давал и слова её помню твёрдо. «До последнего дыхания быть преданным своему Народу, своей Советской Родине и Рабоче-Крестьянскому Правительству.».

— Хорошо, Ваня, — он кивнул. — Ты продолжаешь поражать. Но после твоих успехов в медицине это уже даже как-то меньше удивляет. Эти слова от парня твоего возраста могли бы звучать торжественно, как лозунг. Могли — заученно, как урок. Но ты произнёс их именно как клятву. Не каждый так разделяет текст воинской присяги. И, поверь мне, я искренне горжусь тем, что есть среди советской молодёжи такие, как ты. Спасибо тебе.

Товарищ Игнатов поднялся, подавая мне руку. И я пожал её, такую же твёрдую и цепкую, как в день нашей первой встречи, с которого прошло так мало времени, и так много событий.

— Поправляйся. Тебя перевезут на новую жилплощадь, как только разрешат врачи. Придётся тебе некоторое время побыть в необычном для себя амплуа, — он чуть улыбнулся.

— Это нормально, — хмыкнул я. — Главное, чтоб не в оперу. Что-то сбил я охотку театры посещать.

— И не говори, — улыбнулся он шире. — Но важнее то, что полтора десятка врагов, скрывавшихся опасно близко, никогда больше ни опер, ни балетов не посетят. А самое главное — что ты жив и по-прежнему паршиво шутишь, как всегда говорит Оксаночка.

— Служу Советскому Союзу! — скрыл я за привычной фразой то, что чувствовал всякий раз, когда убеждался, что ни единого слова или шага нашего не оставалось незамеченным, что в Тамбове, что здесь, в предновогоднем Куйбышеве.