Глава 13. Начинает отпускать

Отпуск, о котором мне так недавно и так неосмотрительно мечталось, всё-таки наступил. Пусть и не Кисловодск, конечно, ни разу, но целых две недели! Две недели дома, и, главное сам — дом! И жена рядом, которой Крылов выписал строгое распоряжение нести боевые дежурства на дому у ранбольного Николина, обеспечивая уход и наблюдение. Наблюдение с её стороны, к слову, было постоянным и практически неусыпным, а вот ухода не было никакого. В том смысле, что из дому она не выходила вовсе.

— Ну, может, хоть с девчатами встретишься, в баню там сходите или в кино? — без уверенности предложил я.

— Да? Чтоб вернуться и смотреть, как из тебя, дурака, опять вражьи пули вынимают? — не оборачиваясь, ответила она. — Нет уж, дудки. Я лучше дома посижу. Когда ещё такой фарт выпадет, чтоб сам начальник госпиталя такую бумагу выдал?

— Да уж, редкая удача, — согласился я.

— Редкая удача, что одни твои боевые заслуги выдали невероятный шанс на следующие. Это ж надо было так — прямо в медаль!

По госпиталю и городу, как докладывала заходившая регулярно Зина, моментально распространились слухи — один невозможнее другого. И о том, что свора озверевших диверсантов планировала убийства партийного руководства и директоров заводов, но им помешал какой-то легендарный разведчик из самой Москвы. И про то, что ревнивый муж пристрелил изменщицу-жену с её ухажёром прямо в театре, а после застрелился сам. Особенно интересная была версия о том, что женщину-врача, автора уникального лекарства чуть ли не от всех болезней, хотел убить немецкий шпион, а спас лично товарищ Никитин, закрыв собственной грудью. Ну, в принципе, что Никитин, что Николин — кому какое дело? Нам же проще — внимания и интереса меньше. Тем более, вполне могло выйти и так, что часть слухов расползлась с ведома, а то и согласования товарищей из сорок второго дома по улице Куйбышева. Мы в разговорах всё реже сбивались на привычную с Тамбова улицу Энгельса, но иногда, бывало, и проскакивали оговорки.

— Так что не выйдет тебе избавиться от молодой жены, тиран и деспот! Останусь тут, биться об быт, как говорил товарищ Маяковский, — она повернулась от кухонного гарнитура, ставя передо мной тарелку, от которой шёл пар.

— Не бейся сильно только, — буркнул я, втягивая божественный аромат. — Товарищ Маяковский плохо закончил. Быт оказался сильней.

— А поэты все малохольные, — легко ответила жена, ставя такую же тарелку напротив моей и садясь.

Никогда бы не подумал, что это блюдо из детства ещё хоть раз в жизни попробую. Там, в оставленном мной времени, у меня, как и у многих мужиков, с возрастом появилась непереносимость лактозы, и все молочные блюда враз стали не десертами или полезными напитками, а минами замедленного действия. Хотя, если бы замедленного… Но здесь Ваня Николин этой хворью не страдал, поэтому молочной лапше мог отдавать должное без опаски.

Вот, вроде бы, ничего сложного — вермишель, молоко, сливочное масло и немного сахару или мёду, как в нашем случае, а ведь такое волшебство получается! Не то соскучился я по простым, но ставшим недоступными, блюдам, не то жена готовила так, что ум отъешь, но это было просто великолепно.

Кухня была чуть ли не вдвое больше, чем в "пришкольном" щитовом-засыпном доме-бараке Тамбова, и даже попросторнее той, что была на Интернациональной, 116. Холодильника, правда, не было, но на улице стояли такие погоды, что в нём и необходимости не было никакой. И с тем, чтобы выкинуть за форточку авоську, не забыв перебросить плетёные ручки через крючок рамы, у нас проблем не возникало. Единственное только, Оксане приходилось вставать на табуретку, чтобы выудить заледеневшие в камень продукты питания из-за окна.

Кровать, а точнее уже третье по счёту супружеское ложе, если не считать всяких узких и жёстких эрзацев по тёмным кельям под лестницами, привезли на телеге и выгружали, долго, с чувством и каким-то даже особенным торжеством матерясь, пятеро мужиков, на которых хмуро смотрел Коля. Он же выдал им после установки мебели по купюре, узрев которые грузчики просветлели лицами, раскололи улыбками бороды и без единого бранного слова от всей души пожелали новосёлам здоровья, счастья, совета да любви.

Две комнаты, кухня и пара клетушек раздельного санузла, ничего сверхъестественного для жителя двадцать первого века, и того, кому довелось жить так по-царски в двадцатом. Нам с женой хватало и комнатки под лестницей. Здесь же, в квартире с высокими потолками, с паровым отоплением, мы были счастливы невероятно. Но в первую очередь тем, что просто были .

Тыловой город в воюющей стране, как и все остальные, испытывал значительные трудности с продуктами, мало чего было в достатке, кроме, пожалуй, только квашеной капусты и почему-то манной крупы. Карточки выдавались в местах службы и ценились на вес золота, потому что за деньги отовариться могли считанные единицы — наценка в продмагах была от двухсот процентов, про рынки не стоило даже говорить. Да, мы с Оксаной могли себе позволить куда больше прочих, но решили не привлекать лишнего внимания. И так-то, куда уж больше… Сколько-то денег, посоветовавшись со мной, она передала Плетнёвой, которая снова организовала при госпитале пекарню и что-то вроде фабрики-кухни. Тамбовские наработки по быту и снабжению Александр Васильевич принимал без разговоров, а Царёв и время от времени появлявшийся Игнатов только отмахивались — не наш, дескать, профиль. Лукавили, конечно. В этом городе и в этом времени всё было их профилем.

Деятельная натура товарища Плетнёвой нашла какие-то выходы на колхозников и рыбаков, организовала встречи представителей сельского хозяйства и рыбного промысла с Крыловым и Ходаком. На тех встречах принимали участие и Саша с Серёгой, для придания значимости и легитимности. Результатом стало централизованное снабжение эвакогоспиталей Куйбышева на не просто приемлемом, а прямо-таки беспрецедентном уровне. Игнатов даже пенял мне в шутку, что народ того и гляди начнёт массово увольняться с заводов и фабрик, устраиваясь в медицину, где кормили лучше, чем дома. Не обошлось и без привычных и характерных для этого времени курьёзов.

Василий Петрович, ухмыляясь, показал мне три как под копирку написанных анонимки, где с ошибками и коряво, но от всех пролетарских души и сознательности кто-то призывал чекистов "проявить особую чрезвычайную бдительность и в корне пресечь нэпманскую деятельность гражданки Плетнёвой З.И., которая подпольно обогащается на трудовом народе, подрывая своей враждебной сущностью обороноспособность Союза Советских Социалистических Республик".

— Вроде бы, одна рука везде. Определили ущемлённого в лучших чувствах? — спросил я его.

— Конечно. Пьяница один, до войны в продмаге грузчиком работал, потом сторожем прибился к госпиталю. Она его за пьянку выперла, а когда он пришёл, опять с запашком, права качать — ещё и глаз подбила, — с улыбкой ответил товарищ «секретарь».

— Эта может. Рука у Зинаиды Ивановны — что надо, — кивнул я. — Могла бы и на излечение определить, на длительное, в челюстно-лицевое, с регулярным питанием. Жидким, правда.

— И не говори. Золотой она человек, истинный гуманист, — крякнул Игнатов. — Всех нечистых на руку и сомнительных в первую неделю выставила за ворота, завхоз ваш не нарадуется на неё.

— Да мы все на неё не нарадуемся. Про Мухина слышно что-нибудь?

— Говорят, три дня ещё как минимум. Что-то там завьюжило капитально, да так, что даже для него погода нелётная. Он-то рвётся, конечно…

— Ещё б не рвался, — согласился я. — Такое богатство в одиночестве прозябает, это ж уму непостижимо. Я б на его месте бросил бы к чертям собачьим самолёт и поездом прибыл.

— Про самолёт ему, как я слышал, Андрюша строгий наказ дал. Сказал: «поломаешь или потеряешь — будешь должен два лично мне». Было такое?

— Было… — воспоминания о вылете из Тамбова вызвали улыбку.

— Вот и сидит товарищ Мухин, лётчик-ас, на метеостанции, каждой сводки ждёт, как у моря погоды. А зимы-то там суровые…

— А где они у нас не суровые-то, — вздохнул я.

— Тоже верно. Что думаешь, когда сам готов будешь? — голос его стал твёрже.

— Ну, две-то недели — перебор, конечно. Дня три если дадите ещё — думаю, достаточно будет вполне. И швы, наверное, уже снимут к тому времени, — подобрался я.

— Ты мне эту самодеятельность и шапкозакидательство брось! — неожиданно сурово перебил Игнатов. — И приказы руководства оспаривать тоже никак не моги! Написано в распоряжении: две недели. Вот все обе-две и будь любезен отлежать.

— Да я и так уже всю… — едва не вырвалась правда. — Есть — отлежать две полных недели.

— Вот это уже другой разговор, — удовлетворённо кивнул он. — Тем более с доставкой курсантов для школы всё равно ещё дней десять потребуется. Бозовский с Началовским заходили? Что говорят?

— У них по учебному плану всё готово, — отчитался я за профессоров и заслуженных деятелей науки. — Секции по пересадке кожи и сосудов описаны, ими самими в клиниках и госпиталях опробованы. Готовы приступить к преподавательской работе хоть сейчас!

— Хоть сейчас — тоже не надо, — сбил ажиотаж Игнатов. — Школе ещё никак не меньше пяти дней нужно. Плотник твой — золотой мужик, но въедливый, как не знаю кто. Коллеги из планового говорят — лично принимает всё, каждый гвоздь пересчитан у него.

— Ну так народное же добро, — развёл я руками. — Вариант «всё вокруг колхозное — всё вокруг моё» они правильно понимают, что Ненашев, что остальные. Не в том смысле, что взял из амбара и домой отнёс, а в том, что, приди нужда, и из дому последний гвоздь для дела отдадут.

— Да уж, свезло тебе с командой, — согласился «секретарь». — Химики диву даются: Юрий Серафимович запросил приборы и инструментарий, каких не на каждом заводе сыщешь, что-то и вовсе по его чертежам пришлось с заготовок, с нуля делать. И ведь работают придумки!

— Ну так это ж физика, химия и математика, науки точные, — улыбнулся я.

Зайцев приходил вчера и взахлёб радовался тому, что на заводе смогли сделать бутыль с навинчивающейся пробкой, снабжённой носиком, а он нашёл способ нагнетать в сосуд воздух. Да, баллончики с лидокаином оказались тоже вполне себе советскими: два литра ёмкостью, почти под пять кило весу, но вечные и неубиваемые. А то, что спрея в них помещалось сразу много — так для госпиталя это только в плюс. Да, в этом времени ещё не наступила пагубная мода на одноразовые вещи, и это тоже радовало.

— В общем, идут дела, Ваня, идут. А ты лежи. По бытовым моментам жалоб нет?

— Ни единой, Василий Петрович, всё просто чудесно, тьфу-тьфу-тьфу, — постучал я по столу. Не удивившись тому, что он, загадочный «секретарь» и порученец, мой жест повторил.

Как раз три дня назад этот разговор и случился.

— Вань, Чарные зайдут вечером, ты не против? — спросила Оксана, убирая тарелки.

— С чего бы? — удивился я. — Только «за»! Как они?

— Как у Христа за пазухой, как и мы, — слышно было, что она улыбалась. — Тёзка твой растёт на глазах, Лида тоже отъедается после поезда. Там-то кормили не так, как у мамы Зины.

— Это уж точно. Так, как у неё, нигде не кормят.

— Коля между госпиталем, школой и приёмным отделением мечется, ему Саша машину даже отдал в пользование, с шофёром!

— Ну? Вот тебе и санитарный казак, — усмехнулся я. — Механизированный кавалерист он теперь, выходит?

— А то! Почти что бронетанковый, особого назначения!

— Вот лёд сойдёт, пойдут пароходы и баржи, сладим на пристани приёмное отделение — он тогда вообще будет железнодорожный краснофлотец-танкист-казак-санитар! — рассмеялся я.

— Ага! И книжка красноармейца у него будет с фотоальбом размером, чтоб всю должность разом уместить, — она развернулась от мойки, разведя ладони, показывая, какого размера должно было быть Колино удостоверение.

Румяная, улыбающаяся, со смеющимися серыми радугами глаз. Вытиравшая мокрые руки вафельным полотенцем. В простом ситцевом домашнем халатике.

Я не выдержал, поднялся, опершись на стол, подошёл и обнял её, прижимая к груди. А она, моя радость, обняла меня. Если ради того, чтобы испытать такое счастье, нужно было получить ещё одну пулю в грудь — я согласен.

За столом сидели с Колей и Сашей Царёвым, Зиной и Зайцевым, который прибежал неожиданно, но снова с хорошими новостями. Лида с маленьким ушли к себе. Здесь, как и в Тамбове, мы теперь жили на одной лестничной клетке, дверь в дверь.

— И не надоело ещё отъедаться-то на казённых харчах? — поддела меня Плетнёва. — Сколь тебе ещё осталось тунеядствовать?

— Два дня ещё, Зин, — ответил я, отпив чаю.

На этот раз принесённое ею варенье было из еловых шишек, вываренных каким-то образом в сиропе так, что они просто таяли во рту. С таким чудом чай даже из сушёной моркови «заходил» вполне себе хорошо. А мочёные яблоки, которые она доставила в настоящей липовой кадушке, пахли так, что сидевший рядом химик постоянно сглатывал набегавшую слюну.

— Давно пора, а то ишь, взял моду симулировать! — глаза её смеялись, и, наверное, только из-за этого Окся промолчала.

Хотя, не только из-за этого.

— Я открою! — подскочил Коля, когда в дверь постучали. Мы с женой переглянулись, и я кивнул. Других гостей мы не ждали.

— Вань! Тут к тебе, — с удивлением проговорил Чарный из прихожей.

— Ну так пускай, чего держишь в дверях гостей-то? — крикнул я.

— А тут один только всего гость-то, — Коля пропустил вперёд парня лет двадцати пяти, с петлицами капитана Военно-воздушных сил.

— Здравствуйте, доктор! Узнаёте меня? — он улыбался широко и открыто.

— Прости, браток, не признаю никак, — развёл я руками.

Да, каждый из них запоминает врача на всю жизнь. Мы же чаще запоминаем тех, кого потеряли.

— Горелов моя фамилия, Вадим Горелов! Тамбов, октябрь, помните? — он не оставлял надежды, и память выдала нужный ответ.

«ПС-84», расстрелянный над территорией врага, пятьдесят две пробоины в фюзеляже, пять «двухсотых» из двадцати на борту, считая экипаж. Из которого выжил один он, посадив полыхавшую факелом машину невозможным чудом.

— Ты, вроде, старшим лейтенантом был, Вадик? Капитана дали? Поздравляю! — поднялся я навстречу.

— Сильно не обнимайся, ранен он, — негромко предупредил улыбавшегося лётчика Коля. И объятия вышли, как с хрустальной вазой.

— А как же вас тут-то, а?.. Вы же при госпитале, в тылу, не на фронте… — растерянно спросил он.

— А нынче-то, браток, война кругом, по всем фронтам, — уверенно заявила Плетнёва. — Садись давай, места ещё маленько есть. Голодный, поди?

— Не откажусь, — Горелов сел рядом. — Только ещё пару мест надо бы. Есть табуретки?

— А ты кого там так обогнал-то? — предчувствие будто перехватило голос Зины.

— Так я же теперь в экипаже с самим майором Мухиным! — гордо заявил он.

— Эва как… А ведь тоже капитаном улетал, — пряча улыбку, проговорила Оксана.

— Теперь майор. Они вот-вот подойдут, их в комендатуре задержали, метрику выписывали, — стал объяснять Вадим, но прервался.

Потому что в дверь затарабанили так, что чуть стёкла не задрожали. А вот Зинаида Ивановна вздрогнула отчётливо.

— Открыто, проходите! — крикнул я, чувствуя, как начинает ускоряться пульс.

— Беги, беги в кухню, зайка, — донеслось хрипловато с лестничной клетки.

— Мама! Мама Зина!..

Она вбежала, как маленький вихрь, в пуховом платке поверх полушубка, в белых крошечных валеночках. Держа прижатой к груди варежкой ту кривоватую куклу, что купила ей в Харькове Оксана. Плакавшая сейчас у меня на плече.

Мухин привёз из Улан-Удэ их обеих. И девочку Алёнку, спасённую майором Приваловым так далеко отсюда, и куклу Лену...