Глава 14. Забота у нас простая

Такой взгляд, который не смотрел, а буквально жёг, я уже видел. Так смотрел на меня Коля, когда узнал, что Лида и сын живы. Время от времени я и сейчас ловил его будто отголоски, дальнее эхо. Теперь точно так же на меня смотрела Зина, монументальная зав пищеблоком.

Она вцепилась в девчушку, прижав ту к себе так, что мужики аж вздрогнули — настолько неожиданно резким вышло её движение. А я смотрел на побледневшие как мел щёки, вспоминая, что у нас могло быть дома из сердечного. Но не понадобилось.

— Ну, как долетели? — сиплым, совсем не своим голосом, спросила она у Мухина. Выпуская Алёнку, что начинала потихоньку трепыхаться в кольце её рук, наверное, заскучав.

— Путём, Зинуша, всё путём, — мягким тоном, которого я от него тоже не ожидал, ответил лётчик-ас. — Зайка-то наша, знаешь, какая храбрая оказалась? Геройская у нас дивчина, точно тебе говорю! Весь полёт ни единого замечания: как села после предполётного инструктажа, так всю дорогу и просидела, в куколку играя.

— Да она вообще умница! А почему у нас ? — насторожилась товарищ Плетнёва.

— А то у кого же ещё? — опешил Женя. — Вот же, всё прописано в документе!

Он начал хлопать себя по бокам и груди, но, судя по привычно хитрым глазам, просто наводя интригу и собирая внимание. Хотя оно и так всё было нацелено исключительно на него, даже Алёнка не сводила с лётчика светло-серых глазёнок.

— Раздень дочку-то, упреет, — негромко сказала Оксана, и Зина, кивнув благодарно, начала разматывать платок. Губы её шевелились, кажется, повторяя одно слово: «дочка».

— Ох ты, матушки… Это какая же… какой же... такой человек тебя эдак обкорнал-то, Алёнушка? — на языке у Плетнёвой явно вертелись другие слова, куда привычнее, но не для детских ушей. Даже Окся с уважением поджала губы, дескать, ну ты даёшь, подруга, я бы так не смогла!

— А нас там, в интернате, всех одинаково стригли, и мальчишек, и девочек. И ещё керосином мазали, — пояснила девочка, проводя рукой по коротким, в сантиметр от силы, белым волосам.

— Вот же изверги! Детишков — и керосином! — взрыкнула Зина.

— Так хорошо даже было, мам Зин, — успокоила её Алёнка. — Вошки же дохли сразу, и не чесались больше. А то, как новый эшелон пришлют — обязательно пару-тройку вшивых как-то проскакивало. Там так ругали их, били…

— А тебя? — лицо зав пищеблоком сделалось страшным. Пожалуй, скажи ей сейчас, что били, и она пошла бы пешком в Улан-Удэ, наводить порядки в тамошних интернатах. И я бы не хотел оказаться на месте того, кто попался бы ей под тяжёлую и горячую руку.

— Нет, ну ты что, мам Зин, — рассмеялась обритая, похожая на мальчика, худенькая сероглазая девочка. — Я и сперва-то примерная была, слушалась хорошо, распорядок не нарушала, с Леной играла только. А потом, как товарищи из Че Ка проявили за мной интерес, так и вообще всё совсем хорошо стало. Мне пряник даже заведующая дала один раз, большой такой. Мы его с девочками в отряде четыре дня ели… Мам Зин, а Че Ка — это где?

— Да везде практически, — буркнул негромко Мухин, и продолжил значительно мягче. — А ты чего её по имени-то, зайка? Меня, вон, сразу батькой звать принялась, а ей всё «мам Зин» да «мам Зин». Магазин!

Алёна вздрогнула и распахнула глаза шире, глядя на него.

— Не пугай и не путай ребёнка! — сурово подняла бровь Плетнёва. — Дай ей хоть в себя-то чуть прийти. Пять минут как с ероплана, а уже давай учить!

— Правильно говорить а-э-ро-план, и мы летели не на а-э-ро-плане, а на самолёте, на самам настоящем! — тоном воспитательницы поправила девочка, подняв тоненький палец. — Теперь партия велит выпускать современные летательные ап-па-ра-ты, и советская авиация…

— Ну ладно, ладно, верю! — отмахнулась, не удержав улыбку, Зина. — Ишь ты, какая! Вся в батьку!

Взгляды, какими они обменялись с Мухиным, описать словами было трудно. Да и не требовалось этого.

— А ты, инструктор и лётный наблюдатель, змей летучий, чего замер? Искал же чего-то по карманам, вроде? Аль обронил? — смахнув незаметно слёзы с ресниц, озадачила она лётчика.

— А, ну так вот же! — он протянул серо-бежевую бумагу, на которой виднелись разводы химического карандаша и фиолетовая печать. — Всё чин по чину!

— Ну-ка, ну-ка, — она взяла лист, приблизив к глазам, близоруко щурясь. — Так, Мухина Алёна Евгеньевна. Эва как, а день рождения-то ты как вспомнила?

— А у нас в один день с дедушкой Лениным же, двадцать второго апреля! — с пионерским задором выпалила девочка, едва не встав на цыпочки.

— Ох ты ж, с самим Владимир Ильичом? — округлила глаза Зина, глянув на неё с гордостью.

— С ним! — совсем по-взрослому ответила Алёна, отрывисто кивнув.

— Ну хорошо. Отец — Мухин Евгений Александрович. Мать… Мать-то… Мухин, это чего?! — и снова взгляд её жёг.

— А чего? — выпятил грудь ас. — Ты там ниже читай! Мать — Мухина Зинаида Ивановна. Девичья фамилия — Плетнёва. Какие вопросы? Иль тебя надо было, как недобитых буржуев, через чёрточку прописать, Плетнёвой-Мухиной? Или Мухиной-Плетнёвой? И вообще! Кто в доме хозяин?!

Он выставил кривую ногу, вызывающе глядя на Зину. Которая даже сидя была почти одного с ним, стоявшим, роста.

— Я! — прервал я так и не начавшееся несвоевременное гендерное неравенство. — И своей волей хозяина этого дома требую всем сесть и наполнить бокалы... или чего там у нас есть…

Окся подхватилась, молниеносными, как в операционной, движениями подавая с полок кружки, чашки и стаканы. Зина, принимая их не глядя, умудрялась как-то чуть ли не на слух наливать из чайников почти одновременно заварку из сушёной моркови и кипяток. Зайцев и Царёв расставляли ёмкости напротив каждого, едва поспевая за летавшими руками зав пищеблоком.

— Вот, это другое дело. Батя, прими-ка дочку на колени, а то от неё одну макушку стриженную видно над столом, — продолжил я командовать. Алёнка ахнула и засмеялась звонко, взлетев и оказавшись на коленях светившегося от счастья пилота. Которого обнимала точно такая же счастливая внезапная товарищ Мухина.

— Принимайте первые поздравления от друзей и соседей! Насчёт прямо вот этого дома я не обещаю, но то, что неподалёку будем жить — это железно! — уверенности, конечно, в этом не было, и вряд ли стоило бы так борзеть при следующей встрече с товарищем Игнатовым, но то, как прикрыл согласно глаза Царёв, воодушевляло. — Совет да любовь! Но свадьбу загнуть, как я и предупреждал, не выйдет!

— Да как ты мог подумать! Да я тебе щас сама загну! — свежеиспечённая чета Мухиных возмутилась тоже с совершенно одинаковыми выражениями на лицах.

Свадьбу совместили со встречей Нового, одна тысяча девятьсот сорок второго, года. И с окончанием отпуска по болезни военврача второго ранга Николина И. Н., за которым по распоряжению начальника госпиталя все две недели наблюдала военврач третьего ранга Николина О. П. За ними обоими в свою очередь по распоряжению совершенно других лиц наблюдали сотрудники Наркомата внутренних дел и военной контрразведки.

От которых, тоже, наверное, от обоих, присутствовал на празднике товарищ Игнатов. Он говорил красивые и правильные слова, тосты, даже шутил, и по виду его ни за что было невозможно понять, о чём на самом деле думал этот пожилой уже человек с гранитно-серыми глазами.

— Вань, на два слова, — негромко сказал он, проходя мимо меня. И я, разумеется, пошёл следом, махнув Оксане, чтоб не волновалась.

Накинув шинели и натянув поглубже ушанки, мы вышли на крыльцо. Скрип шагов патруля оборвался, тройка с винтовками замерла и вытянулась при виде Василия Петровича.

— Продолжать патрулирование, — негромко бросил тот, и скрип продолжился.

— Послезавтра будет концерт. Как и в прошлый раз, придут репортёры, освещать… ну, чего им там надо освещать. От британцев заявлены двое, Говард, твой старый знакомый, и их новый фотокорреспондент, некто со скучными именем и фамилией, Джеймс Смит…

Я редким чудом не ляпнул: «Спасибо, что не Бонд». До первого фильма о неубиваемом британском любителе смешивать, но не взбалтывать, оставалось ещё лет двадцать, наверное.

— Наших на виду будет меньше, чем в театре, само собой. Оксану на разговор лучше с собой возьми.

— Нет, — качнул головой я, глядя на то, как из-за правого угла корпуса навстречу патрулю, остановившемуся, завидев «секретаря», вышла другая тройка. А из-за левого показалась третья. Группы пару раз приметно махнули руками в разные стороны, опознаваясь, наверное, таким образом. — Её брать точно не стану. Когда молодая жена рядом — вообще больше ни о чём прочем думать не могу. А там, наверное, о другом придётся?

— О другом, да... Лучше, если ты проводишь их в свою комнатёнку под лестницей, и поговорите вы там. Только смотри, чтоб на твою кровать никто из них не сел, а сам сядь ближе к двери, к ногам, понял? — он тоже смотрел на шагавших в тулупах красноармейцев, хоть и говорил со мной одним.

— Понял, Василий Петрович.

— В этом случае в любой момент времени каждого, кто будет в комнате, смогут нейтрализовать минимум двое сотрудников.

— А если они мне кольнут чего-нибудь?

— Чего именно? — насторожился он, наконец-то посмотрев мне в глаза.

— Откуда мне знать? — повёл я плечом. — Цианид какой-нибудь, аконит… Долго ли? Тюк укольчик в ногу или в шею — и нету больше военврача второго ранга.

— Для англичан ты слишком ценная фигура, — спокойно и уверенно ответил Игнатов. — Твоя ликвидация нецелесообразна, живой ты можешь принести им много денег, а нам — много проблем.

— Но шансы ненулевые? — прищурился я. — Я не боюсь, я просто интересуюсь.

— То, что не боишься — вопрос отдельный, и не для этой беседы, — от его тона стало холоднее. — Ненулевые, верно. Но вероятность к нему, к тому нулю, стремится, как меня убеждали те, кому я доверяю.

Ох, заливаешь ты, товарищ «секретарь», плетёшь не хуже Плетнёвой. Никому-то ты не доверяешь, тут и талантами Березина обладать не надо, чтобы это понять.

— Ну, или хотя бы прислушиваюсь, — добавил он, и я чуть воздухом не подавился. Наверное, слишком уж громко я думал про «Деда», так, что и этот с лица, как с листа считал. — В общем, твоя задача — продолжить игру. Ты обдумал их предложение, тебе довели товарищи из НКВД, что покушение на супругу было спланировано германскими агентами. В этой связи ты на немцев зол до ужаса, а с англичанами чего бы и не поговорить культурно? Чего?

Последний вопрос давал понять, что читать с листа он не прекращал, даже не глядя, вроде бы, в мою сторону.

— Правы вы, Василий Петрович, зол я на немцев. Только не в этой связи. Куда раньше я на них разозлился, ещё до того, как они надумали жену мою сперва отравить, а потом пристрелить. Мы же тогда её и Лиду с разведотделением случайно в лесу под Перегоновкой встретили. Их тогда как раз насиловать и убивать вели…

Игнатов молчал, глядя в ночь.

— Потом, когда фашисты по той Перегоновке сперва миномётами, потом из артиллерии гвоздили, я тоже их любить сильнее не начал. Когда танки вошли в деревню — тем более. И потом, когда уже на нашем берегу Днепра, в паре сотен метров от нашего обоза, разбомбили колонну, где шли раненые со штабными. Мне их, товарищ секретарь, любить совершенно не с чего.

— Это… понятно, — кажется, слова «я знаю» едва не сорвались с его языка. Правда, по этим поди пойми. — Но жизнь, Ваня, как это ни странно прозвучит на войне, длинная и сложная. Вот бежишь ты, вроде, стреляешь, падаешь за кочку, в неё пули цвиркают с той стороны. А ты затвор рванул — и дальше побежал. Там просто всё. А тут — нет.

Он снова смотрел в ночь, и та, казалось, делалась ещё темнее под его взглядом, что вспарывал мрак незримыми лучами. Этот, наверное, вполне мог бы различить то, что творилось на берегу Волги, за сквером, за заборами, за парком. Или то, что только могло бы начать там твориться. И не только на этом берегу.

— Тут совсем не так. Мне тоже не нравится это глупое и странное слово: «игра». Но сравнение с шахматной партией наиболее подходит. Только цена фигур иная. И их больше, гораздо больше, как и досок, на которых идёт сражение, как и игроков за ними. Но вариантов так же всего два — победить или проиграть.

Спорить было не с чем, «секретарь», полномочия которого если чем-то и ограничивались, то точно не территорией Куйбышевской области, говорил откровенно, чистую правду.

— И после того, как закончится эта война, как бы не уверяли нас газеты, наши и не наши, всё равно рано или поздно будет другая. Мир так устроен, Ваня: тех, кто, как ты или я, могут довольствоваться малым, становится всё меньше. Других, тех, кто хочет дотянуться до всего того, что можно присвоить, отнять или купить, наоборот больше. И поэтому войны на Земле будут длиться вечно. Кажется, даже если на всём земном шаре останется только два человека, они встретятся и непременно захотят убить или обобрать один другого. Особенно если один их них будет англичанином…

Игнатов потёр переносицу и веки жестом старого уставшего человека. Вдруг остро напомнив мне этим движением Горбатюка, там, на том берегу Днепра. На чужом теперь берегу.

— Наша цель — конечно, коммунизм. Но задачи у нас на пути к этой великой цели разные бывают. И твоя сейчас относительно простая: встретиться с двумя репортёрами и выслушать их, не перебивая и не убивая. Ты, наверное, вполне мог узнать от того же Березина о том, что действия Шульца координировали не только немцы. Там тоже без островных джентльменов не обошлось. Но ненавидеть их, в особенности ярко, вызывающе, напоказ — это, как ты говоришь, контрпродуктивно.

Тут я всё-таки подавился. Одно дело — понимать, что каждое твоё слово слышат, и совсем другое — что кто-то помнит их, все до одного.

— Попробуй, если получится, подумать о моей аналогии с шахматами. Глупо дуться на пешек, слонов и коней. Даже на ферзей глупо. Фигуры сами по себе не ходят. Я видел тех, кто после Туркестана люто ненавидел таджиков, узбеков, каракалпаков, уйгур, казахов и дунган. Часто не различая их, хотя это разные народы, с разной, пусть и схожей в чём-то историей. Видел и то, как в окопах под Смоленском эта ненависть стиралась, заменяясь на другую, к новому врагу. И те, кто клялся убивать казахов, шли с ними бок о бок в штыковую, делились последним куском. Фигуры собираются в разные комбинации, Ваня. Но их нельзя ненавидеть — это отвлекает от игры. Ненавидеть нельзя даже противника, потому что это мешает оценивать его, анализировать его действия и планировать свои, исходя из данных, полученных в результате анализа. Вы же, кажется, так же поступаете? Лаборатория исследует кровь или там мочу, врач смотрит на цифры и понимает, как лечить ту или иную болезнь?

— Да, похоже выходит, — я снова кивнул.

— Тогда у нас и работа, получается, почти одинаковая. Только твоего врага окончательно победить нельзя. Любой всё равно когда-нибудь помрёт, как бы умело его не лечили самые лучшие врачи. А моего врага победить можно и нужно . И я именно для этого с тобой тут, в темноте и на морозе, разговариваю, хотя мог бы, как ответственный работник, просто приказать. Я, Ваня, видел в жизни многое и многих. И уверился в том, что некоторым достаточно просто один раз объяснить. И им больше никогда не нужно будет приказывать.

Чёрная, непроглядно чёрная ночь над городом на стрелке Волги и Самары будто задержала дыхание. Застыл ветер в голых ветвях парка вокруг госпиталя, замерли едва различимые под яркими звёздами облака. Старый, взрослый и опытный человек, чекист и коммунист в тех, прежних, не извращённых за десятилетия, смыслах этих слов делился своей правдой и своей верой с тем, кто жил вторую жизнь подряд.

И правда у них была одна и та же. И песня, которой, наверное, тоже ещё не было, сама сорвалась с губ. Потому что подходила к этой ночи и к этому разговору, как никакая другая. О том, что заботы у всех нас, врачей, чекистов, милиционеров, красноармейцев, химиков и плотников, одинаковые, простые.

Жила бы страна родная — и нету других забот!