Глава 15. Уколоть побольнее

Снег пошёл как по заказу, как раз на припеве.

Пел я, конечно, тихо, и по поводу голоса своего никаких лишних мыслей не имел — не Кобзон, не Гуляев, не Богатиков. Мне, кстати, в исполнении Юрия Гуляева, да с ансамблем песни и пляски имени Александрова, нравилось больше всего. И слова были хорошими, правильными, пробиравшими до мурашек куда сильнее, чем ночной ветер января. И звезда, перечеркнувшая чёрное военное небо над Родиной, ушедшая в свой последний полёт, тоже была как по заказу...

— Спиши слова, — кашлянув, проговорил Игнатов. И неожиданно провёл подушечкой большого пальца под веком правого глаза. Оказавшись не железным, как Феликс.

— Хорошо, — пробормотал я, неожиданно для себя, старого тактического медика, смутившись.

— Талантливый ты парень, Ваня, — помолчав, продолжил «секретарь». — Говорят, талантливые талантливы во всём. Но я первый раз вижу, чтоб не врала эта поговорка. Всё больше ндравные попадаются, капризные да, мягко сказать, слабо адекватные. Или работают, как не в себя, или всю душу своими хотелками измотают: вынь да положь ему эклеров с марципанами, а иначе чёрта с два он план выполнит…

Кажется, он говорил о ком-то вполне конкретном, судя по складке между бровями.

— Ты другой. Насчёт работать как не в себя у тебя, конечно, проблемы те же, характерные, но в остальном — уникум, да. Но вот так, чтоб и в хирургии, и в фармацевтике-фармакологии этих, и броневик поджечь, и под пули встать, и людей таких вокруг себя собрать…

Ветер, что сдул, кажется, ту самую звезду с неба, упавшую где-то на западе, может, над самой Москвой, плёл из снежинок замысловатые узоры. А я пытался разгадать, какие узоры плёл вокруг меня этот странный, но безусловно сильный, невероятно сильный и могущественный человек. Тщетно, конечно, пытался.

— Пашешь, как про́клятый, будто у тебя ещё одна жизнь запасная где-то лежит, — негромко, не глядя на меня, проговорил Игнатов. Но я не был уверен в том, что он не заметил, как я вздрогнул. — И всё ведь получается, или почти всё. В тебе много странного, Ваня, но я согласен с Андреем — наш ты человек, советский, русский. И если тебе просто хотя бы не мешать — многое сделаешь для Победы. А уж если помочь посильно…

Открыть рот я не успел.

— Молчи уже, не порти вечер. Про жилплощадь для Мухиных бумага из обкома завтра будет, через дорогу от вас квартиру выделили. Удачно, что успели на Безымянке дом сдать для инженерно-технических работников, десять семей переберутся поближе к местам службы. Думаю, к обеду уже освободят… И про то, что служишь Советскому Союзу, тоже не говори. Знаю.

Порадовать Мухиных не удалось. Потому что с вокзала примчали три «Эмки» и автобус ЗиС-8. Я такой только в кино видел, да и теперь прокатиться не удалось, потому что нас с Оксаной, Славой, Олей, Вовой и непременным Колей увезли на легковых, первыми, быстро. Новости о том, что от Сызрани шёл эшелон с «тяжёлыми», первыми достигли улицы Куйбышева, и только потом — железнодорожного начальства, поэтому когда со станции начали трезвонить в госпиталь, Крылов ответил, чтоб встречали.

На нас, выскакивавших из машин и летевших к корпусу приёмного отделения, с тревогой смотрели железнодорожники, стоявшие у путей.

— Вона, вона, гляди! Николин сам! Ну, сейчас полетят носилки, точно тебе говорю! — услышал я на бегу возбуждённые голоса.

— Куды?

— С вагонов напрямки в окна, по воздуху! Я, когда первый раз увидел, чуть не перекрестился с перепугу — простыни, как крылья белые, на ветру полощутся, да красные кое-где, страсть какая!

Эшелон прибыл точно в срок, хотя приближавшиеся свистки его предупреждали нас и пугали остальных уже почти полчаса. И с первого взгляда на него из окна у меня будто напрочь выпали из памяти и вчерашний разговор с Игнатовым, и недавний отпуск, и то, что ему предшествовало, среди красного бархата, золочёных рам и мрамора колонн. Потому что работы привалило не просто вагон, а целый эшелон.

Вагоны с широкими проёмами замирали, и к каждому, отмеченному мелом снаружи, подтягивались тали и тросы. Идея писать цифры на стенке пришла Оксане и была полностью поддержана и принята не только на Куйбышевской железной дороге, как говорил Крылов. И понимание встречающих бригад того, с какого именно вагона следовало начинать вырузку, уже спасало жизни.

Первые носилки пошли по тросам вверх, будто бы даже не дождавшись полной остановки состава. Вслед им кричали медсёстры, а одна, спрыгнув на снег, побежала в сторону приёмного, прижимая к груди какие-то заляпанные красным бумаги. Наверное, карточку на шинель или бинты этому, срочного, «горячего красного» по моей старой будущей классификации, забыли приколоть.

Вскакивали на площадки санитары, щёлкали на тросах карабины. Этого я, конечно, не слышал, глядя за тем, как подходили ближе носилки с зафиксированным на них бойцом. Систему «справа налево и сверху вниз» предложил Ненашев, и её тоже уже применяли не только здесь: первый раненый залетал в крайнее правое окно второго этажа, следующий — левее. Когда окна второго этажа заканчивались, выгружали на первый, слева направо, и так дальше по кругу, пока не заканчивались доставленные «лежачие». Простыня на вторых носилках, что шли чуть дальше,реяла на ветру, и красно-бурые пятна на ней проступали сквозь белое, как кровь сквозь снег.

Ходячих выводили под руки — санитары и железнодорожники поддерживали их бережно, осторожно. Кто-то шёл сам, опираясь на палку, костыль или на плечо товарища. Я заметил, щурясь от поднимавшегося Солнца, как из того же вагона, откуда вылетели первые четверо, выносили носилки, накрытые «с головой». Этот скорый поезд довёз не всех.

Трамвайные вагоны, стоявшие в десяти шагах от платформы, принимали ходячих. Я видел, как бойцы рассаживались по скамьям, и лица у них были — разные. Кто-то улыбался, кто-то сразу закрывал глаза, кто-то кривился от боли. И таких было больше.

Первым прилетел перитонит. Жар, без сознания, осколочное, которое не стали трогать в полевом госпитале. Двое суток в пути, с гноем, с кишечным содержимым в брюшной полости. Я видел таких и знал, что шансов у него было немного. А ещё полгода назад — вообще ни единого.

Вскрыл брюшную. Кишечник раздут, петли в налёте, гнойные и кровавые сгустки в нескольких местах. Найти в таком разнообразии небольшую железку — задачка со звёздочкой. И, если её не решить, звёздочка достанется этому парню, фанерная. Осколок сидел под сигмовидной, окружённый зревшим абсцессом. Я вскрыл его, промыл, дренировал. Физраствор, тёплый, много. Хорошо, что теперь в нём не было такой нехватки, как в августе. Резиновые груши отсосов хрипели, выбирая излишки из живота живого человека. Облака стрептоцида укрывали ткани, как закончившаяся утром метель.

— Оля, закрывай! Следующий!

Второй за сегодня осколок снаряда прятался от меня в черепе молодого лейтенанта. Вдавленный перелом, сдавление мозга, как и довезли-то такого? Наверное, тоже очень хотел жить. Я сделал разрез, откинул кожный лоскут, проделал фрезевые отверстия обычной ручной дрелью, завизжала струной пила в кости. Осколок металла сидел между полушариями, как-то удивительно ровно, деликатно даже, не разворотив лобных долей, как мог бы, а осколки кости остановила твёрдая мозговая оболочка. Невероятное везение, второе подряд сегодня. Уложил на место фрагмент кости, надвинул кожный лоскут. Если не разовьётся отёк — должен выжить.

Третьей оказалась ампутация, высокая, выше плечевого сустава. Правая рука была размозжена и обожжена так, что сохранять там было нечего, изделия нашего протезного цеха просто не к чему было крепить. Ключица, часть лопатки, одно из верхних рёбер… Чем же тебя так, браток? И обгорел ты сильно. Но ничего, Серафимыч обещал того и гляди порадовать ранозаживляющей мазью, которая станет не только первой помощью при ожогах, но и вообще отличным подспорьем. Здесь пока витамины и ускоряющие регенерацию тканей компоненты не смешивали. Но очень скоро начнут. Главное, чтобы ты, браток, дотянул…

Конечно, после такого было ни до каких на свете концертов, потому что хотелось одного — лечь. Или сесть. Или просто уткнуться лбом в угол и уснуть стоя. Но, к несчастью, теперь моя работа заключалась не только в том, к чему я привык за две жизни, и слово, данное товарищу Игнатову, я обязан был сдержать.

Усилия, казавшиеся нечеловеческими, были вознаграждены: стоять у стены не пришлось, нам с Оксаной оставили два места у первом ряду. А ещё ей оставили синее бархатное платье, и появление военврача второго ранга в актовом зале никто, кажется, и не заметил, потому что взгляды мгновенно впились в военврача третьего ранга, а ещё в шедшую следом санинструктора Чарную, которую вёл под руку гордый до ужаса Коля. Окся отдала Лиде своё зелёное платье, они с Олей умудрились как-то его перешить, и теперь оно смотрелось на сиявшей молодой матери просто потрясающе. Ваня остался дома с соседкой, Азалией Ивановной, бабой Азой, как она просила себя называть. А Степанида Карповна, заглянувшая как-то к нам с какими-то бумагами, ласково называла её Азочкой, давая понять, что простых людей вокруг нас, кажется, вообще не было.

Концерт удался. Те же самые дети пели те же самые песни, те же музыканты играли, но людям, не избалованным зрелищами и впечатлениями, что раненым, что персоналу и гостям, вполне хватало этих ярких, таких нужных и полезных эмоций. Глядя на светившиеся радостью лица красноармейцев и командиров, я даже вспомнил какие-то читанные давным-давно книжки про волшебников. Там было написано, как больные исцелялись по мановению руки или одному взгляду великих магов. Колдовства и магии, если не считать народного чекистского целительства, я в обеих жизнях не наблюдал никогда, но в то, что положительные эмоции помогают выздоровлению, верил твёрдо. И снова убеждался в этом, глядя, как переставали морщиться от болей раненые, глядя за танцами ребятишек, слушая их песни.

Не смог отказать и Оксане, когда зазвучали «Амурские волны», поднимаясь и приглашая её на танец. И мы, кажется, стали для многих очередной дозой радости — на нас смотрели с теми же улыбками и восхищением.

Усадив жену на место, заметил приглашающие взмахи от окна — лошадиномордый Говард махал так, что, наверное, сквозняк создавал. Стоявший рядом с ним длинный и какой-то нескладный гражданин в явно импортном костюме и с фотоаппаратом на ремне, выглядел невозмутимым, как статуя. Тоже коня — лица у них были самые что ни на есть британские.

— Говард, рад видеть! — улыбнулся я, чувствуя почему-то, что моя неискренность видна Оксане даже со спины.

— Иван, взаимно, крайне взаимно! — он вцепился мне в руку и затряс её, тоже явно переигрывая. — Разрешите представить моего коллегу: Джеймс Смит, фотограф Дэйли Мэйл. Он недавно в России, ему всё здесь в новинку. Узнав о блестящем молодом враче, он очень просил взять его с собой в ваш госпиталь, чтобы, возможно, сделать несколько фотоснимков. Что?

Тревога в его голосе была объяснима — лицо я не удержал.

— Я, Говард, оказывается, совершенно разлюбил сниматься на фото. И к опере охладел. Едва ли не полностью, — уже не пытаясь улыбаться, ответил я.

— О, опять ваш жуткий врачебный юмор, — репортёр взял себя в руки, не выпуская моей, которую подхватил под локоть. — Жуткая, совершенно жуткая история, весь город гудит! Столько времени прошло, но слухи не утихают! Клянусь, это сюжет для детективного романа, и автору он сможет принести неплохие деньги. Вы, Иван, не думали о том, чтобы стать писателем?

— Мне, Говард, некогда, — сдерживаясь, ответил я. — И становиться, и даже думать лишний раз.

— Это бывает очень не лишним, мистер Николин, — с сильным акцентом проговорил Смит. — И вы, вероятно, лукавите. Я фотографировал сегодня конструкции, при помощи которых шла выгрузка раненых на вокзале. Говорят, они вашего авторства?

Пожалуй, если сейчас он предложит мне международный патент на «Николину карусель», весь план Игнатова пойдёт по схеме… Но не по той.

— Конструкции изготовлены артелью плотников Ненашевых, — стараясь сохранять спокойствие, ответил я.

— О, они наверняка блестящие мастера, — кажется, Смит понял, что я, мягко говоря, слегка напряжён.

— Да, я говорил о них раньше, и о старом химике, мистере Зайцеве, — кивнул Говард. — Иван, а мы сможем поговорить где-нибудь так, чтобы не мешать другим и… не отвлекаться?

— Разумеется. Прошу за мной, джентльмены, — я направился к выходу, качнув головой Оксане, что собиралась подниматься и идти следом. И кивнул Коле, что сел рядом с ней, буквально ловя за руку.

— Вы живёте здесь? — удивился Смит, проходя в полумрак каморки.

— Иногда, — отозвался я, нашаривая в кармане спички и зажигая керосинку. — Эту комнату нам выделили, когда мы с женой только прибыли. Сейчас дали квартиру неподалёку, но мы по-прежнему иногда ночуем здесь. Рабочий день у военных врачей не нормирован, иногда целесообразнее потратить на сон те несколько минут, что занимает дорога домой.

— Руководство наверняка ценит вас и вашу работу, — дипломатично согласился он. Усаживаясь на табурет у противоположной стены, когда я, едва не столкнувшись с ними, занял место на койке. Ближе к двери, которую за собой прикрыл.

— Каждого, Джеймс. Руководство ценит и бережёт каждого, понимая, что от мелочей, вроде бытовых условий, может зависеть многое.

— Верные слова, Иван, очень верные. Если вы не будете против, я перешёл бы прямо к делу.

Взгляд его стал острее.

— Не буду против.

— Отлично. Как, наверное, уже говорил мой коллега, ваши наработки и методики привлекают внимание. Их смелость, новизна и перспективность уже оценены по достоинству во многих странах мира.

Хороший ход. «Во многих», даже так. Ну, в принципе, две — это уже довольно много, а тут уже аж четыре…

— Мы с уважением и сочувствием следим за тем, как развиваются события этой ужасной войны, как самоотверженно бьётся ваш русский народ. Мы горячо и искренне осуждаем фашизм!

Ну-ну, давай-давай, конская рожа… Расскажи, сколько золота запросили твои хозяева за поставки пенициллина в прошлом году, искренний ты наш!

— Во многом благодаря патриотизму каждого русского ваша армия медленно, но меняет ход военных действий. Сорвано наступление на вашу столицу, снята блокада Сэйнт-Питерсбург… оу, Ленинграда. Русские всегда отлично воевали.

Я поднял бровь, намекая, что чуть иначе представлял себе слова «прямо к делу».

— Боюсь, Говард поспешил, говоря вам о возможности оставить страну. И было бы крайне прискорбно, если на этой поспешности, на этой ошибке мы начали бы строить наш диалог, — Смит чуть склонил длинное лицо к левому плечу. — Тот патриотизм, о котором я уже упоминал, это великая сила, с которой глупо бороться. Предложи я вам с супругой покинуть Советский Союз, вы вероятнее всего дали бы мне в морду, а потом сдали в НКВД.

— Вы начинаете производить впечатление вполне разумного человека, мистер Смит, — я склонил голову к правому.

— Благодарю. Именно поэтому я не стану предлагать ничего в этом роде. Видите ли, Иван…

Он заложил одну длинную ногу на другую, почему-то став похожим на выпь. Хотя выпи я сроду не видел.

— Наши эксперты сформировали ваш, так скажем, душевный портрет. Вы не похожи на своих ровесников, но это часто бывает в годы потрясений. Проблем три: вы патриот, однолюб и увлечённый профессионал.

— Проблем? — уточнил я, чуть выждав.

— Ну, для того, чтобы привлечь кого-то к сотрудничеству — да, — деликатно, по-Лондонски завернул он фразу про «склонить» или «завербовать». — Есть различные способы, проверенные веками, но они отвратительно непредсказуемы именно с ярыми патриотами, теми, кто любит исключительно собственных жён и свою работу. С такими приходится работать или дольше, или грубее.

Говард, стоявший у двери, сдвинулся чуть ближе к нему, к стоявшей рядом табуретке, но не сел.

— Я буду предельно честен с вами, Иван. Если ваши наработки, которые так силились получить колбасники и мясники Канариса, не покинут пределов России, это будет очень плохо для меня. Но я не оставляю надежды на то, что взрослые и умные люди всегда могут найти общий язык. Я бы никогда не позволил себе угрожать вашей чудесной супруге, тем более покушаться на её жизнь, как опрометчиво поступили немцы. Угрожать вам лично, как говорили наши специалисты, тоже бессмысленно. Но они не учли одного…

То, как он серой тенью преодолел этот метр, что разделял нас, я не успел даже различить. Зато увидел тонкую иглу небольшого, кубика на два всего, шприца, что почти прижалась к вене на моём правом кулаке. Который прижимала к моему же бедру холодная и жилистая рука Джеймса Смита.