Глава 3. Попили чайку

— Для начала чайку, товарищи? — лицо Крылова лучилось гостеприимством.

А вот фасады обкомовских, во главе с Никитиным, от благожелательности были далеки, и Александр Васильевич крайне своевременно дополнил приглашение. — В актовом зале состоится демонстрация первых успехов протезного цеха, приступившего к работе только вчера. Чай можно пить и без отрыва от работы, время военное, сами понимаете.

Он развёл чуть руки, оттенив гостеприимство понятной озабоченностью. Вроде, пронесло. Представить, что главный по области начнёт с порога строить принимающую сторону было, может, и трудновато, но исключать этого совсем точно не следовало. То, что время было военное, тут и впрямь прекрасно понимал каждый.

Группа товарищей уверенно поднялась по ступеням госпиталя и проследовала за Крыловым, с которым рядом были начмед с завхозом. Эти трое явно знали друг друга тысячу лет и не только работали вместе, но и дружили. И привыкли вместе преодолевать всё, от тягот и лишений, до таких вот визитов, которые вполне могли привести к новым лишениям и тяготам.

Я в первые ряды не лез, шагая рядом с Оксаной. Она, как и все женщины и девушки «Окружного», позволила себе косметику, про которую в обычные дни они и не вспоминали. Странное дело: чуть-чуть, самая малость туши, теней, помады или ещё каких-нибудь их ведьминых снадобий, в которых я ни в одной из жизней особенно не разбирался — и из верных боевых товарищей, фронтовых подруг, замотанных до последнего предела медичек получались королевы и ангелы. Так, не ляпнуть бы об этом при комиссии-то, вот уж не ко времени выйдет…

За столом, очень похожим на тот, за каким собралась «семья» вчера вечером, усаживались степенно, весомо, со значением. С торца, дальнего от двери, оказался Никитин, как хозяин, принимающая сторона. Слева и справа от него поместились двое тех, что прибыли с ним в одной машине. Степанида Карповна очутилась за правым плечом.

По правую руку расселись товарищи с лицами врачей, по левую — другие товарищи. Напротив себя, через длинный стол, Владимир Дмитриевич поманил троицу госпитального начальства, которая заняла указанные властью места явно с опасением. Да уж, представительная вышла делегация. Я с Оксаной стоял возле дверей, рядом с Колей. За спиной у меня откуда-то взялся Саша Царёв, представляя делегатов едва различимым шёпотом.

— С Никитиным — Сурин и Панкратов. Сурин — секретарь по транспорту и строительству, Панкратов — второй секретарь, курирует медицину.

Да, по тому, как эти двое утирали пот, не успев ещё угоститься ни чаем, ни чем-либо ещё, было ясно, что нервничают.

— От Наркомздрава только списки мельком видел, кто из них кто — не скажу, — продолжал суфлировать Саша. — Миловидов, Самойлов, Жаров и Колесников.

Оксана сжала мой локоть крепче. Наверное, всех знала, ну, или почти всех. Мне хватило Миловидова, Сергея Ивановича, заместителя наркома. Предписание с требованием изложить порядок действия при первичной обработке и сортировке, тот самый «КУЛАК», которому начали вчера учиться и местные, было за его подписью. Колесников, кажется, курировал координацию с военными медиками и вопросы медицинской помощи гражданскому населению. Спины Крылова, Ходака и Осипова, которые я со своего места видел, выглядели деревянными.

— От НКВД прибыли товарищи Мильштейн, Федотов и Блинов, — после некоторой паузы, которую подарила Зинаида Ивановна, появившаяся внезапно, как облако на чистом небосводе, вся в белом, приковав к себе внимание всей комиссии, продолжил Царёв. — Соломон Рафаилович Мильштейн — первый зам начальника управления Особых отделов, транспорт курирует. Афанасий Сергеевич Блинов раньше в третьем отделе первого управления служил, потом в Ивановской области управлением руководил, вчера только к нам назначили, приказ пришёл. Пётр Васильевич Федотов…

Он сглотнул. Он, старший лейтенант государственной безопасности!

— Пётр Васильевич… начальник второго Управления. Никогда не думал, что увижу своими глазами. Легенда…

— Второе это?.. — не дождавшись продолжения, спросил я.

— Контрразведка, — это слово, кажется, даже не прозвучало, а было просто громко продумано им, и попало мне в мозг, как-то миновав уши. — Дипкорпус, всё, что связано с иностранцами, ну и, собственно…

Пояснять он не стал, а мы и не настаивали. Оксана практически висела у меня на руке, глядя на интеллигентного вида мужчину в сильных очках, с приятным, улыбчивым лицом и чётко очерченными губами. Начальника контрразведывательного Управления НКВД СССР.

— Итак, товарищи, к обещанной демонстрации, — откашлявшись, чем не удивил, начал Крылов. Я бы тоже вряд ли смог сейчас с налёту похвастаться дикцией и произношением. И вообще не был уверен в том, что смогу какой-то звук издать. — Силами мастеров протезного цеха подготовлены по снятым ранее меркам ножные и ручные протезы. Технология изготовления обкатана в Тамбове, коллеги, прибывшие для обмена опытом, начали работу только вчера, но результаты уже налицо.

Он махнул рукой, с первого ряда поднялись, одёргивая и оправляя гимнастёрки и пиджаки, четыре старика: Степаныч, Пантелеич, Серафимыч и Алексеич по прозвищу «Косой». А в двери начали закатывать на каталках и креслах бледных и собранных ампутантов.

— Начнём с вас, товарищ, — Александр Васильевич поднялся и подошёл к одному из них.

Тот, высокий и худой, прикатил коляску с плотным и кряжистым. Они были непохожи друг на друга, и травмы имели разные — у плотного не было левой ноги ниже колена, катил его худой левой рукой. Правый рукав у него был заправлен за ремень.

— Кому плохо видно — подходите ближе, не стесняйтесь, — жестом щедрого хозяина пригласил Крылов. Двое наркомздравовских встали и обошли стол, на который Ненашев положил деревянную руку с железной «хваталкой». Вышитое полотенце расстелили Сухоруков и Миронов. Зайцев стоял чуть в стороне, протирая очки.

— Обратите внимание, коллеги, — тоном лектора продолжал начальник госпиталя. — Заготовки сделаны ранее, доработки под конкретного пациента… ммм… ранбольного потребовала только культеприёмная гильза и вот это сочленение. В остальном технология унифицирована и, как мы с вами видим, может тиражироваться в крайне сжатые сроки.

Худой, на которого надевали и затягивали «сбрую», как звали эти ремни старики, только глазами хлопал.

— Смотри сюда, сынок, — вступил Степаныч. — Когда плечо взад тянешь, хват разжимается. Когда вперёд подаёшь — сжимается. Пальцы вот энти, железные, сходятся. Коли приловчится, можно и карандаш держать, у нас в Тамбове парнишка один, Сергуня, за месяц навострился так, что десяток яиц из одной корзины в другую перекладывает, и ни единого не сронил, не раздавил!

На морщинистом лице была гордость. Этот опыт я помнил, как и три предыдущих, когда Серёжка передавил половину, а потом сидел, уныло выбирая здоровой рукой скорлупу из миски.

— Мы, сынок, пока яйцы-то побережём, — осторожно похлопал по плечу застывшего худого Ненашев. — Гляди-ка вот, репа! Левую руку в карман суй, чтоб по-честному всё было, а то знаю я вас, так и норовите живыми пальцами схватиться.

Он погрозил кривым пальцем длинному, который, кажется, с трудом понимал, что происходит.

— Гляди: сюды кладу я её, репу-то. Подходишь, плечо назад, потому нацеливаешься — и плечо вперёд. Коли сронишь — не беда, не разобьётся, ещё раз спробуем.

Дед говорил мягко, но доходчиво. Он, набирашийся опыта на детях и раненых бойцах в Тамбове, говорил точь в точь как сотрудник реабилитационного центра. Только у тех опыт исчислялся в годах, а не месяцах, как у старого плотника. Но он был мастером, а у них к тому, чтоб новое перенимать, привычка.

В зале было тихо. Подались вперёд чиновники от медицины, внимательно смотрели за происходившим чекисты, даже местные секретари забыли утираться платками. Горели глаза у Степаниды Карповны, которая аж руками всплеснула, когда округлый корнеплод качнулся, дёрнулся, а потом взмыл над столом, зажатый меж двух пластин.

Длинный всхлипнул, глядя на репу в «хваталке».

— Ты, боец, держись, держись, — приобнял его Сухоруков, подойдя ближе. — Поперву-то многие до слёз аж радоваются. Оно и ясно — не калека ж теперь. Пусть и два всего пальца железных, а с ними не в пример удобнее. Одной-то рукой и портки путём не подтянуть, не то, что обеими. А уж железные они или деревянные — дело десятое.

Его хрипловатый басок звучал уверенно, будто с безруким говорил не старый слесарь, а профессиональный психолог.

— Отдай репку-то. Помнишь, как?

Худой кивнул судорожно и подал плечо назад. Репа упала в подставленную ладонь Ненашева.

— И всех делов! Проще пареной репы! — довольно обернулся он на членов высокой комиссии. Старый хитрован, явно заготовил фразу, и не ошибся — в награду за домашнюю заготовку зазвучали аплодисменты.

— Теперь ты, браток, — к сидевшему коренастому чуть склонился Пантелеич. — Я, помнится, как ногу-то отняли, думал руки на себя наложить.

Плотный вскинул глаза на старика, а потом тут же опустил, глядя на два ботинка под штанинами.

— Не брешу, паря, чистую правду говорю, — с деланой обидой Сухоруков поднял сперва брови, а следом и штанину над ботинком. Кто-то в зале и за столом ахнул, увидев вместо ожидаемой бледной и худой голени железную штангу. На которой дед стоял ровно, уверенно. И по тому, как он ходил только что, не было возможности догадаться об увечьи, полученном на прошлой войне.

— Думал — всё, труба дело! На одной-то много ли напрыгаешь? Потом опомнился малость в лазарете, мужиков послушал да дохтура. И раздумал помирать. А давеча товарищ Николин знаешь, чего удумал? Механическую, паря, коленку!

Да, кто бы знал, что среди пролетариев Тамбова пропадают такие артисты? За тем, как Сухоруков задирал штанину выше, не дыша смотрели, кажется, даже комиссары третьих рангов.

— Гляди! Шестерёнки тама, подпружиненные малость. На той коряге, что у меня прежде была, так не походишь! — Пантелеич сделал три шага в одну сторону и три в обратную, развернувшись на протезе.

— Вот это номера! — оценил репризу кто-то из членов комиссии.

— Ага! — подхватил довольный до ужаса дед. — Вальс могу плясать! Вприсядку, правда, не сорвусь уже — годы не те. Но слышь, паря, на лисапеде я ездил, честное слово!

На коренастого смотреть было страшно. Он дёргался и ёрзал на кресле, кривя лицо в жутких гримасах. Не то тоже контужен был, не то силился не заплакать. Я кашлянул, давая понять Пантелеичу, что пора было сворачивать бенефис.

— Ой, мать-то, точно, заболтал я тебя, паря, — почти не смутившись продолжил он. — Вась, подай-ка ногу за нумером четыре. Евонная это.

Косой, Василий Алексеевич Миронов, конструктор и чертёжник высочайшего класса, поднял с одного из стульев серое одеяло и выудил из-под него ногу. Шоу, видимо, продолжалось.

— Смотри, браток. И вы, товарищи, кому интерес есть, — старики склонились над коляской с плотным бойцом. Сухоруков, которому присесть на корточки всё-таки было куда сложнее, гладил того по плечам, успокаивая. Из-за стола встали все, столпившись возле ампутанта, которому крепили протез, поясняя свои действия простыми словами, Ненашев с Мироновым.

— Вот так, — Степаныч от полноты чувств даже пристукнул коричневой ладонью по механической коленке. Боец дёрнулся. — Не робей, паря, не робей! Она железная, ей износу нет! Солидолу мазнул — и гуляй себе на здоровье. Только вот как что не так с ней — тебе не в больницу теперь, не в лазарет, а на машинно-тракторную станцию!

В толпе раздались смешки.

— Ну чего сидишь-то, не насиделся, что ли, ещё? — толкнул в плечо застывшего коренастого Пантелеич. — Вишь, старше по званию люди стоят, а ты всё задницу квадратишь. А ну-ка, равняйсь! Смир-р-рна!

Да, дед явно службу знал. Знал её и плотный, вскочивший с кресла, словно забыв про то, что нога у него по-прежнему была всего одна. И не удержался от крика, когда понял, что команды выполнил! Будто снова стоял в строю!

— Товарищи! Родненькие! Это что же делается-то?! — голосил он, снова кривя лицо, но слёзы всё равно показались. — Я стою! Сам!..

— Ну ты шибко-то не ори, — осадил его Ненашев. — Стоять и дерево может. Пройдись-ка вон до стола и взад. Там, глядишь, чайку глотнёшь, коли в горле пересохнет. Потом рассказывать станешь, как с енералами да главными начальниками чаи гонял!

Оксана с моей стороны и Степанида Карповна с противоположной рванулись к столу одновременно, переглянулись, поняв друг друга без слов, и сообразили то, до чего у мужиков бы точно фантазия не дошла.

Жена подтянула ближайший лафитничек, налила из графина. Орденоносная товарищ Петрова собрала на блюдечке квашеной капусты и пару кусочков ржаного. Прищурилась за своими «биноклями», ссыпала с разделочной доски остальной хлеб. Оксана положила на ладони тот вышитый рушник, на котором недавно лежала «рука» длинного. Степанида Карповна кивнула удовлетворённо и установила поверх рушника доску, на неё — стопку и блюдечко. У них ушло на это, кажется, секунд двадцать.

Коренастый осторожно, поддерживаемый под руки Ненашевым и, что удивило, товарищем Никитиным, сделал первый шаг. И второй. Они убрали руки, глядя на него, как матери вслед детям, делавшим первые шаги. На лице партийного руководителя подобная мимика смотрелась неожиданно, но говорила о том, что человеческое в нём что-то всё-таки оставалось.

Боец осторожно, куда менее уверенно, чем Сухоруков, одолел четыре оставшихся шага до стола. Поднял дрожащей рукой рюмку с дощечки, и его счастье совершенно точно отражалось в глазах стальной Оксаны Палны и очках железобетонной Степаниды Карповны.

— За Победу, товарищи! — выдохнул он. — За нашу Победу!