Глава 4. Теория и практика

— А без спиртного никак нельзя было обойтись?

Когда отхлопали своё зрители и члены комиссии, когда коренастый вышел, катя перед собой своё же инвалидное кресло и сияя, как боевой орден на параде, прозвучал этот неожиданный вопрос от секретаря по транспорту.

На него покосились даже двое из чекистов, не говоря уж об остальных. Судя по прожилинам на носу, он не был принципиальным трезвенником, а, скорее, наоборот, и вопрос задал вероятнее всего от обиды, что пить начали без него. Хотя, мало ли? Чужая душа — потёмки, как и богатый внутренний мир. Чтобы сделать правильные выводы, надо резать, и в этом я, как хирург, никаких сомнений не имел. По крайней мере, в части внутреннего мира.

— А как по мне, так и удачно всё вышло, — каким-то бархатно-ласковым голосом проговорил товарищ Федотов, глядя сквозь очки с улыбкой.

Не знаю, были ли в курсе остальные члены делегации о должностях и званиях друг друга, но ремарка улыбчивого начальника контрразведки Сурина как из розетки выдернула. Транспортный секретарь Куйбышевской области перестал и сопеть, и кряхтеть, и носом водить, и вообще, кажется, дышать.

— Очень славно получилось, товарищи, — продолжал Федотов, даже не глядя на него. Но наверняка видя предсказуемый результат своих слов. — Тут и приёмная комиссия, какая не всякие самолёты принимает, и обмыли сразу, чтоб два раза не собираться!

Столичные врачи сдержанно посмеялись над шуткой, в которой я шутки не почувствовал, потому что от первого до последнего слова в ней всё было чистой правдой. Из госпитальных и обкомовских смеяться никто не решился.

— Какова мощность цеха, товарищ… — толстые стёкла очков смотрели на плотника. Тот вряд ли знал хоть что-то о своём непростом собеседнике, но, видимо, опыт прожитых лет подсказал правильный тон и слова. Почти все.

— Ненашевы мы, — начал Кондратий Степанович, шагнув вперёд. — Пока из заготовок ладим, из тех, что с собою привезли. Самолётом-то много ли захватишь, это ж не железкой. Кхм, да... не об том я… Пока цех оснащён тремя станками, выдавать можем по десятку этих… изделиев в сутки, если ни с деревом, ни с электричеством беды не будет. Помещение, выданное под наши нужды, вмещает до двенадцати станков.

— При полном комплекте оборудования — сорок изделий в сутки? — улыбчивый говорил уже совсем другим тоном.

— До полусотни, если квалификация работников позволит, — кивнул Ненашев. — С людя́ми пока тоже не шибко.

— С ними, товарищ Ненашев, везде сейчас не шибко, — задумчиво проговорил Федотов. — Но, думаю, это решаемо. Здесь — решаемо.

— Со снабжением обещали помочь товарищи из чрезвычайки! Вот у нас в Тамбове… — вскинулся было плотник, но контрразведчик прервал.

— Нынче, отец, надо говорить не «чрезвычайка», а НКВД. Уверен, и здесь помощь будет не хуже тамбовской. Не так ли, товарищ Блинов?

Сидевший рядом с ним свежеутверждённый начальник здешнего управления госбезопасности молча кивнул, глянув на Ненашева из-под густых бровей так, что дед аж назад отшагнул.

— Поможем, Пётр Васильевич, конечно поможем, — его голос был чуть повыше, он, наверное, под Лемешева пел бы хорошо. Хотя, эти все поют — заслушаешься.

— Вот и замечательно. Полагаю, товарищи из Наркомздрава потом более предметно оценят изделия и технологию их массового производства. Мне же, как не специалисту, всё, я повторюсь, очень и очень понравилось. И обмен опытом, и преемственность поколений, — Федотов кивнул Сухорукову, который сперва кивнул на автомате ему в ответ, а потом смутился. — И невероятные возможности советской медицины, когда одноногий инвалид выходит на своих… почти своих двоих, катя перед собой кресло. Это поистине достойно уважения, товарищи. И правильного освещения.

Товарищи погудели и покивали, подтверждая, что начальник контрразведки совершенно прав.

— Какие ещё у вас тут заготовлены… чудеса? — он глянул сквозь очки на меня так, что едва не обжёг, и добрая улыбка взгляд его приятнее не сделала. Этот видел насквозь каждого. И про «Николины чудеса» явно был наслышан. Или начитан. В общем, совершенно точно был проинформирован, и не только о них.

— Для медиков дальше по плану показ процедуры снятия мерок для изготовления индивидуального протеза на основе заготовок, о которых сказал товарищ Ненашев, — пришёл мне на помощь начальник госпиталя, прикрыв, как настоящий боевой командир. — Далее речь пойдёт о новых и перспективных лекарственных препаратах, докладчик — товарищ Зайцев.

Юрий Серафимович развёл узкие плечи и вскинул седую голову, показывая, что готов хоть сейчас.

— А данные протезы пригодны при ампутациях только такого уровня? — скептично уточнил один из медиков.

— Под разные уровни в цеху есть свои заготовки, от ступни до верхней трети бедра, — ответил Крылов. — Но для корректного применения протеза нужно чуть иначе проводить ампутацию конечности, с расчётом на верное формирование опорной поверхности.

Об этом мы говорили, и он не забыл, сразу отметил.

— То есть для применения этих изделий нужно перестроить всю хирургическую школу?! — сурово уточнил товарищ Миловидов. Но и на этот счёт мы с Александром Васильевичем тоже беседовали, и он, как хирург, тогда понял меня сразу.

— Нет, товарищ заместитель наркома, — ответил он спокойно, не обращая внимания на то, как дёрнулись завхоз с начмедом. — Меняется один или два этапа операции, в зависимости от характера травмы и степени повреждений. Основные отличия в линии разреза и сохранении кожного лоскута и мягких тканей. Но, думаю, проще будет показать, чем рассказывать.

— Разумно, — снова ответил вместо остальных Федотов. И замминистра как-то передумал оппонировать дальше. —Давайте так…

Но договорить на этот раз он не успел.

В зал вошёл довольно поспешно сухощавый мужчина в пальто с высоко поднятым воротником, в котором я практически только по серо-стальным глазам узнал Василия Петровича. И, как оказалось, не я один.

— Вот так встрэча! — воскликнул товарищ Мильштейн, голос которого чуть изменился, так, будто он перестал изображать выпускника Санкт-Петербуржских курсов сценической речи, а заговорил своим, каким и полагалось говорить сыну кровельщика из Виленской губернии.

— Какие люди! — в тон ему будто бы удивился даже Федотов, поправляя очки.

Товарищ Блинов вскочил и вытянулся, чем поразил меня и, наверное, остальных. Но Игнатов прошёл к столу, будто бы не обратив на столь горячую встречу никакого внимания. Взял ближайший стакан чаю, кажется, поставленный Зиной перед Ходаком, завхозом, и в три глотка выпил, прикрыв глаза, словно извиняясь перед хозяином стакана. Завхоз, впрочем, сидел, как громом разбитый, даже не пытаясь понять, кого же это так приветствовали генералы НКВД.

— Успел, товарищи, успел. И Николин пока не в цепях, и даже чай не остыл. Почти… — пошутил, наверное, он, отставляя стакан. Но Окся снова повисла на моей руке так, что было понятно: шутки этой не поняла и не приняла.

— Здравствуй, Моня, и ты, Петя, не хворай, — продолжал вышибать землю из-под ног товарищ «секретарь».

Это, я извиняюсь, кем надо быть, чтоб тебе зам начальника Управления Особых отделов был Моней? Но это ладно, Бог с ним! Кем, где и сколько надо служить, чтоб главный контрразведчик оказался тебе Петей?!

— Здравствуйте, товарищ… — начал было стоявший навытяжку Блинов.

— Игнатов. Василий Петрович Иг-на-тов, — представился «секретарь». Медленно, доходчиво, как для дебилов. Или иностранцев. Ни тех, ни других за этим столом не было.

— Так, товарищи. Полагаю, сейчас, как вы и планировали, коллеги из наркомздрава отправятся с товарищами Крыловым и Николиным по своей программе. Вы, думаю, с ними, товарищ Панкратов?

Он мазнул глазами по секретарю, что курировал в области медицину.

— Так точно, — выпалил тот, тоже вскочив.

— Чудно, чудно, — тон Игнатова со сказанным «не бился», он просто констатировал факт, не усматривая в нём ничего чудесного. Так говорят люди, давно и твёрдо привыкшие к тому, что их слушают и слушаются. Никитин, вон, у себя в кабинете таким же тоном говорил. А сейчас потянул из кармана носовой платок.

— Товарищи Мильштейн и Сурин коротко обсудят вчерашнюю ситуацию на вокзале и примут решение. Наверное? — переводя взгляд уточнил явно без необходимости «секретарь».

— Именно так. Пройдёмте, товарищ Сурин, — Соломон Рафаилович поднялся и направился к выходу, жестом подзывая к себе парня с петлицами капитана госбезопасности и зачем-то Ходака. Тот, как и секретарь по транспорту и строительству, потянулись следом как-то обречённо.

— Нам, Пётр Васильевич, тоже есть, о чём поговорить. И вы, я думаю, решите пригласить с нами товарища Никитина и товарища Петрову. Для ведения стенограммы совещания, — он не говорил. Он раздавал приказы, но так, что, не зная его и его уровня, или не догадываясь о том уровне, вполне можно было подумать, будто влетевший в актовый зал мужчина в пальто с поднятым воротником или просто предполагал, или вообще говорил наугад. Вот только все его «наугады» подозрительно быстро сбывались.

— Коллеги, попрошу в операционную, — кашлянув, разумеется, для проверки речевого аппарата на предмет «не отказал ли?», сказал я.

И мы с Крыловым, Осиповым, Панкратовым и всеми товарищами из Наркомздрава покинули актовый зал. Оксю я тянул за руку.

— Обратите внимание на лоскут: поверхность без швов и рубцов, максимально гладкая. Кожа, выстилающая ложе культеприёмной гильзы, в данном случае хорошей выделки, прилегает к опорной поверхности идеально. Та ложится в гильзу, края которой фиксируют культю, не давая возможности двигаться. Это исключает повреждение даже свежего рубца выше и кзади, — вещал я привычно, как в Пироговской школе Тамбова.

Я и культю показывал, сделанную явно кем-то из наших тамошних курсантов. Наверное, и на военно-санитарных поездах, и на фронтах уже работал кто-то из Парацельсов. Которыми стали за те несколько недель даже Айболиты.

— Это несложно, кажется, — проговорил Миловидов. То, что он зарисовал в блокноте и культю, и шов по ней, и проекции опилов кости, радовало несказанно. Этот был не менеджером, он и в самом деле понимал всё, что я говорил. И видел в этом смысл, что радовало ещё сильнее.

— Как и сказал Александр Васильевич, менять наставления не потребуется. Изменения коснутся только, грубо говоря, раскройки, — приуменьшил, конечно, я.

Мне и в голову не приходило, что и как нужно было сделать министерству, то есть Наркомату здравоохранения, и ГВСУ для того, чтобы технология протезирования начала работать на весь Союз, а не только на два-три госпиталя. Но меня, слава Богу, это и не касалось. А вот Сергей Иванович, товарищ Миловидов, явно прикидывал в голове конкретику. И, наверное, воплотить снова оказывалось куда сложнее, чем придумать…

— Это хорошо. Да, я соглашусь, методики протезирования, тиражная схема изготовления шаблонных протезов, унификация деталей — это нужно Родине. Это нужно людям. Это надо развивать, — протокольные фразы замминистра били по главврачу, начмеду и дедам-мастерам наотмашь. Я стоял, как глухой. Я это знал и говорил раньше, ещё до того, как в Тамбове построили домик, украшенный портретами великих русских врачей. Кстати…

— Товарищ Миловидов, вторым приоритетом после протезирования и фармацевтики идёт школа, — он поднял глаза на меня, привычно, по-начальничьи, хмурясь заранее, зная, что подчинённые снова будут чего-то клянчить.

— В свете недавних событий, я думаю, что было бы нелишним выделить под школу здание на пути от железной дороги до госпиталя, как и в Тамбове. Понятно, что расстояния другие, всё другое, но практика и статистика , — я нажал на важное для чиновника слово, — говорят о том, что это нужно. Если мы… если товарищи изыщут здание на той трамвайной линии, что соединит вокзал с «Окружным» — это будет идеально.

— Товарищ Панкратов, — отрывисто сказал Миловидов. — Да, это нужно, это мы поддержим.

— Есть, товарищ… — кивнул секретарь по медицине, но не договорил.

— Врача!!! — рванул душу крик из коридора.

И я вылетел быстрее, чем дослушал его до конца.

Семь или восемь метров по коридору, по старому камню пола. Распахивающиеся по пути двери, откуда вылетали так же, как и я, Слава и Вова. Оксана рядом. Совсем не похоже на импортный сериал с Джорджем Клуни…

Это был старшина, доставленный с утренним эшелоном с запада. Осколочные ранения обеих голеней с повреждениями костей, ему завтра планировали ставить аппараты, его взял Вова. Судя по данным карточки скорой помощи, заполненной бригадой военно-санитарного поезда, вчера ему ввели противостолбнячную сыворотку — стандартная процедура, обязательная, начальную дозу полагалось давать в первые сутки. Сегодня должна была быть вторая, всё в соответствии с методиками, правилами, порядками и наставлениями.

Кроме посиневшего лица с глазами, расширенными ужасом, распухшей шеи, свистящего натужного прерывающегося дыхания. Почему-то показалось, что за ту секунду, что я бежал от двери к койке старшины, успел увидеть, как лопались капилляры в его глазах. Или не показалось.

Анафилактический шок, классическая картина. Первая доза сенсибилизировала организм, а вторая запустила реакцию. В моё время это лечили адреналином, глюкокортикоидами, антигистаминными. Декабрьский Куйбышев не был щедр на кортикостероиды, и со средствами против аллергии тут тоже было очень плохо. Пока с нами не приехал Тамбол и тот, кто готов был начать его почти промышленное производство в фармцеху, если руководство области даст добро.

Но мысли о том, какие Юрий Серафимович найдёт слова для высокой комиссии, так и остались где-то на задворках. Окся разворачивала скатку полевого набора, а старшина задыхался. Отёк гортани развивался стремительно — я это видел по тому, как западали надключичные ямки при каждой попытке вдоха, по тому, как он хватал воздух ртом, продолжая паниковать из-за того, что в лёгкие тот не поступал. Это страшно, правда, по себе знаю. Всё, что отличается от нормы, особенно в медицине, чаще всего страшно: ноги ли отнимаются, дыхание ли останавливается, кровь ли начинает хлестать наружу.

— Адреналин, ноль-один, три кубика! — коротко бросил я Оксане. — Тамбол есть?

— Набираю, — ответила Климова резко, а жена обернулась рывком, молча подавая шприц с адреналином.

— Стридор, — проговорил негромко Миловидов.

Я и внимания не обратил на то, что с демонстрации снятия мерок и подгонки протезов за мной сорвались остальные.

Товарищ замминистра был прав, стридор — хриплое, свистящее дыхание, причиной которому чаще всего бывает преграда в верхних дыхательных путях. Или их сужение, как сейчас. Значит, отёк уже перекрывает просвет гортани, и старшина вот-вот перестанет дышать окончательно. Хотя эти судорожные и бесполезные взмахи-рывки рёбер за продуктивное дыхание уже нельзя было считать.

— Оксь, скальпель! Крючки! Трубку! Фиксируем его!

На руки и ноги старшины легли чужие ладони, без перчаток, не стерильные. Но сейчас это не важно и не страшно. Ни рук, ни ног резать ему я не собирался.

Раненый дёрнулся, когда острое лезвие в моей руке сделало разрез по передней поверхности шеи, точно по средней линии, между перстневидным и щитовидным хрящами. Кровь выступила, но немного — крупные сосуды здесь были дальше. Я раздвинул ткани крючками, которые перехватил один из наркомздравовских. Хорошо принял, со знанием дела, наш человек. Я только кивнул, благодаря за помощь, а он так же молча кивнул в ответ, разводя инструмент, обнажая трахею. Кольца хряща были отчётливо видны — серовато-белые, плотные.

Разрез между вторым и третьим кольцами, осторожно, внимательно. В рану со свистом втянулся воздух. Старшина захрипел, попробовал было дёрнуться, но держали его на совесть, а я уже вводил короткую металлическую трубку из набора. Она вошла плотно, с усилием, и я зафиксировал её, прихватив к коже двумя стежками, приняв от Оксаны шовный.

И только тогда выдохнул долго, будто это у меня была перекрыта гортань и только сейчас открылся просвет. Старшина задышал, пока судорожно, но глубоко. Щёки его начали розоветь, пульс на сонной предсказуемо частил, но был полным, ритмичным.

— Оксь, два кубика Тамбола. Маруся, понаблюдай. Но, вроде, успели...

Я смотрел, как двигался никелированный поршень шприца, отправляя в кровоток красноармейца в декабре 1941 года препарат, которого тут не могло быть. Слушал, как шелестел воздух в трубке, которую крепили ещё и пластырем. И только потом глянул на часы, подарок Тамбовских чекистов. С момента, как я влетел в палату, прошло чуть больше полутора минут. «Быстрая форма анафилактического шока: симптомы развиваются в течение от пяти минут до получаса. Молниеносная форма: смерть в течение одной-трёх минут, иногда до тридцати секунд», — равнодушно сообщила одна из памятей.

Повезло старшине. Да всем нам повезло. Понятно, что это военный госпиталь, и что тут смерть, как бы ни страшно это звучало, была в порядке вещей. Но для сегодняшнего дня, для встречи этих высоких гостей, которые должны были принять очень важные для «Окружного» и для меня лично решения, она оказалась бы совершенно не кстати.

Так что не в мою смену.