Глава 5. Болт с левой резьбой

— Тамбол — это тот новый препарат с антигистаминными свойствами?

Мы вышли из палаты после того, как я удостоверился, что старшина не планировал начать умирать снова, что отёк начинал спадать, и лишь после этого принял салфетки от Маруси, вытирая руки. Которые снова были в чужой крови. Миловидов молчал всё то время, пока мы шли к оставленной так спешно операционной, где «снимали мерки».

— Да, он, — кивнул я. — Тамбовская разработка товарища Зайцева, потому и назвали так. Без фантазии как-то вышло, соглашусь.

— Название — не самое важное. Если я правильно понял, ты абсолютно уверен в том, что этот препарат купировал приступ анафилактического шока? — Сергей Иванович смотрел очень внимательно.

— Не совсем так, — не стал врать я. Но и правды всей говорить тоже не стал, чтоб не похоронить новое лекарство ещё до официального рождения. — Он выступил вспомогательно, помог для стабилизации. Основным, конечно, был адреналин.

— Необычная дозировка. Рискованная, я бы сказал. Даже крайне рискованная, — он продолжал смотреть на меня так, будто ждал, что я тут же призна́ю собственную грубую ошибку. Остальные его коллеги тоже изучали меня со сходными выражениями на лицах. — И способ введения…

Да, тут принято было подкожное, и дозировки значительно меньше. Но у меня был на столе бронхоспазм, отёк гортани и шок, поэтому выбирать и высчитывать, перестраховываясь, я не стал. И вколотил все три куба в бедро старшине, как шприц-тюбик. Которых пока не было, как и препаратов, которые в тех тюбиках помогали в будущем выжить тем, кому здесь и сейчас не выпало бы ни единого шанса.

— Подкожное, традиционное, имеет более медленное начало действия. А это препарат первой линии, и времени у старшины, как все мы видели, в запасе много не было, — пожал я плечами.

По кивку и жесту замминистра операционную освободили и от «наглядного пособия», красноармейца с культёй вместо левой ноги, и от среднего медперсонала. Остались только Крылов с Осиповым, я с Оксаной, и товарищи из Москвы. Хотя, наверное, сейчас наркомат перебазировался сюда, в «запасную столицу»?

— По протезному цеху у меня вопросов нет, товарищи, — сухо, казённым тоном, подходящим для докладов или отчётов, начал Миловидов. — Значимость и нужность данного производства для Советского Союза отрицать глупо и в корне неверно. Учитывая заинтересованность и… готовность к содействию со стороны иных ведомств, убеждён в том, что проблем в работе здесь не появится.

Остальные кивали с умными лицами. Ну да, когда старший по званию или по должности говорит даже самые очевидные вещи, именно с такими и стоят, чтоб начальство, не дай бог, не подумало, что ты не разделяешь или, и того хуже, осуждаешь. Оказаться «в корне неверным» тут никому не хотелось. Только мы с Оксаной переглянулись, почти успешно скрыв улыбки. Мне было не привыкать считаться неправым, она искренне радовалась за дедов.

— Уверенность товарища Николина в успешном исходе лечения старшины, конечно, удивляет. Новый, не прошедший требуемых проверок, препарат, не обоснованное превышение дозировки адреналина… Но, как мы знаем, статистика по нему и по учреждениям, где он служит и служил, говорит сама за себя, — продолжал Сергей Иванович. — И в этой связи решения о необоснованном нарушении принятых правил и порядков, думаю, принимать не стоит. А экстренная трахеотомия была проведена просто показательно.

— Я благодарю за своевременную помощь и блестящее ассистирование старших товарищей, — опомнился я, когда жена толкнула под локоть и выразительно посмотрела на того, кто так ловко перехватил крючки у стола.

— Да, товарищ Самойлов не сплоховал, оперативно включился, — в глазах замминистра промелькнуло что-то, похожее на некоторую номенклатурную признательность.

Наверное, мне в кои-то веки повезло сказать что-то правильное, полезное и своевременное на их чиновничьем языке, которым я так и не научился владеть в совершенстве. Можно, наверное, было бы считать, что действия по спасению старшины теперь появятся в отчётах и докладах с формулировками «под чутким руководством и при личном участии члена комиссии» или вроде того. Но мне было без разницы. Рядом с раненым сидела Маруся Климова, если что-то случится — я снова окажусь там и снова буду делать свою работу, а уж под чьим руководством и с чьим участием, тем более в отчётах — всё равно.

— Предлагаю вернуться в зал и заслушать товарища Зайцева, — Миловидов не спрашивал, а уведомлял.

Я только вздохнул незаметно. Да, власть, даже на уровне министерства, меняет людей, ход их мыслей и даже речь. Вот интересно, есть же исследования о подобных изменениях при душевных болезнях, при употреблении определённых веществ и препаратов. Наверное, можно изучить и этот феномен, когда через год-два после занятие определённых постов и должностей нормальные вроде бы люди начинали говорить, как… как «положено».

Коллеги, наркоматовские и наши, проследовали вслед за Сергеем Ивановичем, выстроившись гуськом и торжественно неся на лицах выражения, свойственные моменту: группа крайне занятых людей шла по Важным Делам. Обладая определённым опытом, можно было отличить тех, кто шёл, от тех, кто сопровождал. Кажется, любой из персонала или случайно попадавшихся навстречу раненых каким-то внутренним чутьём ощущали: у этих на пути не стой!

Юрий Серафимович не подвёл.

Старый седой химик не говорил, а пел птицей Сирин, мифической Сиреной, играл на чутких струнах министерских душ гаммельнским крысоловом. Это был опытный, очень опытный человек, но я и представить не мог, что настолько.

Формулировки, отчаянно скучные, как по мне, что в части химии, что в части идеологии, пронзали сердца, души и умы. Высокая комиссия слушала Зайцева, едва не с раскрытыми ртами, и даже Миловидов отложил авторучку, которой делал пометки в блокноте с начала доклада. Хотя это был не доклад. Это была песня, а скорее даже ода великой советской науке, а главное — партии большевиков, которая единственная могла дать шанс таким открытиям и достижениям.

Начав с простого, с плевка в душу рекламщикам и прочим маркетологам, с капель для носа с чисто советским и интуитивно понятным названием «Капли для носа», Юрий Серафимович перешёл к Тамболу, а закончил доклад Удержином. Действие каждого из препаратов было подкреплено выдержками из медкарт и общей статистикой. В раздаточных материалах, а Зайцев не забыл и про них, я видел знакомый почерк Катюши Беловой. Те же округлые буквы и ровные линии, какими она фиксировала места расположения столов в операционной оставленной нами Перегоновки, какими вела строгий учёт по каждому из назначений с самого августа. Золотая голова, умница.

Чиновники от здравоохранения, товарищи Блинов и Никитин, слушали очень внимательно. Подошедшие ближе к финалу выступления Федотов с Игнатовым уселись с краешку президиума, при этом «секретарь» кивнул мне будто бы ободряя. Или одобряя.

Успех был, что называется, предрешён. Мучимый насморком товарищ Жаров по кивку замминистра согласился принять участие в эксперименте, и через несколько минут, пока старый аптекарь чертил на доске формулы, глаза чиновника перешли из привычного скептического состояния в удивлённое. Лицо стало смотреться умнее и как-то даже человечнее, когда закрылся рот, которым тот был вынужден дышать из-за заложенности носа. Сосудосуживающее действие фенилэфрина было доказано делом.

За Тамбол сказала своё веское слово Маруся, заглянувшая на совещание, прерванное Миловидовым по этому поводу. Краснея и смущаясь, став румяной, как зимняя заря, как только у блондинок получается, Климова сообщила, что состояние старшины опасений не вызывает, отёки спали, дыхание нормализовано. Про капельницы с глюкозой и физраствором, как и про дополнительные дозы адреналина, о которых я шепнул ей на ухо, выходя из палаты, ничего не сказала. Умница.

В пользу Удержина, известного мне и моим будущим современникам, как фуразолидон, а тут неизвестного почти никому, говорили цифры. Большие цифры, которыми оперировал товарищ Колесников, приводя статистику по одному из фронтов. Польза кишечного препарата была очевидна и бесспорна, особенно в сравнении с каким-то другим фронтом, на который «экспериментальных таблеток» не завезли.

Как вышло так, что ответы Зайцева на сложные, местами каверзные, а то и откровенно провокационные вопросы комиссионеров удовлетворили — я не знаю. Юрий Серафимович умудрялся как-то вовсе уж виртуозно перемежать правду вполне художественным вымыслом, а в особо напряжённых местах взывал к вечному — к авторитету и направляющей роли партии. При этих словах лица товарищей за столами осенялись идеологическим внутренним светом. Вот тебе и старый химик-виртуоз. Не иначе, у Пантелеича со Степанычем нахватался. Ну, или они у него.

— Прекрасно, товарищи, это прекрасно, — вполне благостно покивал в финале, после очередного упоминания о роли большевиков в мировой науке, заместитель наркома здравоохранения. — У кого-нибудь остались вопросы к докладчику?

— Это, бесспорно, прорыв, товарищи, прорыв в фармакологии и химии в целом, — начал Жаров. Теперь не гнусавя и не гундося, потому что нос у него задышал вполне прилично. — Но я предвижу ряд трудностей при оформлении результатов испытаний препаратов.

Зайцев вздрогнул, как человек, которому сперва сказали: «Вот вам ключи, квартира ваша!», а потом безжалостно: «Нет, мы пошутили, вы едете в Магадан, квартира вам ни к чему». Я напрягся, чувствуя, как сжались пальцы Оксаны на моей руке. Привычка ожидать худшего не подвела. Но такого я не ожидал.

— Ввиду очевидной пользы изобретений и их возможной широкой востребованности в народном хозяйстве, — продолжал Жаров, — вижу целесообразным следующее. Автором препаратов стоит признать известного в научных и медицинских кругах человека, обладающего весом и авторитетом, имеющего значительное число публикаций в отраслевых изданиях, в том числе международных. Вы, думаю, вполне можете быть в числе соавторов.

Глядя на него, я вдруг отчётливо вспомнил того Жарикова, что пророчил мне расстрел тогда, на тонущем плоту, что плыл через непроглядный туман, пересекая Днепр, унося нас от фашистов к своим. Тогда живых на том плоту едва не стало меньше, чем мёртвых, и пока я думал о том, как спасти оставшихся, кто-то думал о том, какую оценку могут получить мои действия с точки зрения партии и законов. Вот ведь странно как, второй подряд, и тоже фамилия на «Жэ». Да и всё тут, похоже, вот-вот готово было пойти через... эту букву.

— Это будет наилучшим решением, — пел Жаров. Дыша носом. Благодаря каплям Юрия Серафимовича. — Ведь у научного совета наверняка возникнут вопросы по автору, если его фамилия будет не на слуху? Да и в целом… Вы из какого сословия, гражданин Зайцев?

— Нитроглицерин. Быстро, — шепнул я Оксане, хотя она, кажется, и сама уже полезла в карман.

Я знал, что таблетки у неё были — она пару-тройку раз «выручала» ими Покровского, когда у того вместо срочной сердечной помощи оказывалась в бледневших пальцах пустая бумажка. Николай Сергеевич, блестяще и ответственно следивший за «четырёхсотым» и школой, в мелочах мог быть рассеянным. Особенно к себе, как любой из врачей.

Зайцев бледнел, хватая ртом воздух. Я подскочил вслед за женой, что уже вкладывала ему в рот красный шарик, и усадил старика, одновременно ослабляя ему галстук и расстёгивая верхний крючок на старого покроя сорочке. Пальцы мои не дрожали, в отличие от его синевших губ. А вот ярость начинала переливаться через край.

— Вот же ты с…

— Тише, Вань, тише. Так не помочь никому, — оборвала меня едва различимым шёпотом Окся, незаметно со стороны положив пальцы на кисть моей правой руки. И я только тогда заметил, что крючки на вороте Зайцева вырвал, а не расстегнул.

— Спасибо, родная. Спасибо, — кивнул я. И она только тогда убрала руку.

Убедившись, что Юрий Серафимович дышит, а на щёки понемногу стал возвращаться розоватый оттенок, сгоняя серые тени, я обернулся к президиуму. Вздохнул глубоко… и выдохнул. И так трижды. И только после этого начал говорить, отметив, какие разные выражения были на лицах товарищей.

Жаров, Колесников и Миловидов выглядели почти одинаково, как Ленин, Маркс и Энгельс на плакатах: коммунистические взоры обращены в такую же коммунистическую даль, мудрый прищур, готовность и дальше вести за собой, как велит наша партия.

Никитин с Панкратовым замерли, вероятно, тоже не ожидав подобного поворота событий, когда вместо признания и похвалы за проделанную невероятную работу автор получает... вот такое.

Взгляды Федотова и Игнатова были одинаковыми. Сквозь сильные очки у одного и из-под тёмных ресниц другого смотрели совершенно идентичные серо-стальные глаза. Если я хоть что-то понимал в людях, с такими выражениями на лицах, с таким прищуром убить человека — раз плюнуть.

— Благодарю от лица Юрия Серафимовича за высокую оценку его работы и дальнейших перспектив, товарищ Жаров, — начал я, молясь, чтоб не сорваться на крик и мат. Пока выходило.

В памяти всплывали один за другим случаи, о которых в учебниках даже в моём времени писать, видимо, стеснялись. Когда высокие лбы из министерств и ведомств делали точно такие же предложения изобретателям и авторам методик, невозможных, прорывных, революционных, опережавших время. Но авторы те, как люди чести, как учёные, понимавшие, что такое собственное достоинство, предложений подобных не принимали, считая оскорбительными. И методики с препаратами, которые были способны спасти сотни и тысячи жизней, либо ложились «под сукно», либо признавались чуждыми, вредными, шарлатанскими. Да, перегибы случались не только на местах, и рыба всегда гнила с одной и той же стороны, что в этом веке, что в прошлых, что в следующем.

— Уверен, решение товарища Зайцева, старого большевика, члена партии с 1925 года, вы примете и оцените по достоинству, — я говорил, чувствуя, что удерживаться становилось легче с каждым словом, переходя на их идейный щебет.

Федотов подался чуть ближе к столу, Игнатов наоборот отодвинулся. Не то дальнозоркостью страдал, не то с такого положения вскакивать и открывать стрельбу было удобнее. Во все стороны. Периферическое зрение отметило, что фигур вдоль стен стало больше, чем было при начале совещания, но стояли они, одинаковые, неподвижно. Понятно, выходит, из какого ведомства вольнослушатели…

— Ввиду упомянутого товарищем Жаровым и подтверждённым председателем комиссии высокого значения для народного хозяйства и нашей советской Родины... — слова будто сами находились, выплавляясь, как сталь, и кристаллизуясь, как алмазы в толще земли под гнётом невозможного давления, в горниле белой ярости. Ах ты, тварь, крапивное семя, как дед говорил! «Пользу мы признаём, но результаты забираем, а ваше имя никому знать незачем. Или вы, гражданин, анархист-индивидуалист?».

— В связи с трудностями и ужасами войны, которую ведёт весь Советский Союз, а также по той причине, что без руководящей и направляющей роли нашей, товарищи, партии, открытия были бы решительно невозможны, принято решение!

Я прямо чувствовал, как под недоумевающими взглядами из президиума бронзовело моё лицо, как начинал отдавать звонкой медью голос.

— Авторство лекарственных препаратов, всех, упомянутых сегодня, а равно как и методики чрескостного остеосинтеза при помощи аппаратов ЧКС-41 присвоить Генеральному секретарю Центрального Комитета Всесоюзной коммунистической партии большевиков, народному комиссару обороны СССР, Председателю Совета Народных Комиссаров СССР, дорогому товарищу Иосифу Виссарионовичу Сталину!