Глава 6. Тревожный звоночек

Первым захохотал товарищ Федотов. На половину мгновения позже к нему присоединился и Игнатов, занявший правильное положение за столом как-то неуловимо.

— Вот это решение, вот это я понимаю! Товарищ Сталин наверняка получит теперь премию! Сталинскую! — сняв очки и утирая глаза, стонал контрразведчик.

— Коба будет в восторге, я точно говорю! — вторил ему «секретарь».

А я заметил, как начавшие было нерешительно улыбаться обкомовские и наркомовские застыли. Наверное, в эту пору таким детским прозвищем называть Отца Народов и Великого кормчего мог не каждый. Очень и очень не каждый.

На опешивших от неожиданности товарищей из Наркомздрава смотреть было, как ни странно, даже приятно. Но на румянец старого химика — куда приятнее. Он, как и недавний старшина, явно раздумал помирать. И даже перспективы передать или переоформить какие-нибудь там патенты или авторские свидетельства, или как тут было принято, на главного человека страны его, кажется, не страшили. Или страшили, но не так, как перспективы отвечать на вопросы всяких на букву «Жэ» о том, к какому сословию принадлежал он сам и вся его родня до седьмого колена.

— И не говори! Ох, не зря слетал, точно не зря, — товарищ Федотов поднял, протёр, надел и поправил очки. Становясь совершенно серьёзным, будто в тех очках скрывался какой-то прибор, мгновенно вынимавший из человека всё веселье. — Думаю, товарищи, решение Юрия Серафимовича Зайцева станет первой ласточкой. И то, что каждый советский человек, сплотившись перед лицом врага, отринул мелкие частнособственические желания и осознал значение и роль…

— В едином порыве, — подсказал сидевший с таким же суровым выражением на лице Игнатов.

— Вот именно, — подтвердил чекист.

И они оба, не выдержав, фыркнули совершенно одинаково.

Комиссия постановила, что информацию о похвальном стремлении товарища Зайцева передадут в ЦК. Решения подобного уровня принимать следовало точно не им и не здесь. Судя по лицу Жарова, у которого снова потекли сопли, заверения коллег из «смежного» наркомата о том, что они лично проследят за тем, чтобы документ был доставлен и рассмотрен, ему совершенно не понравились. Но его никто не спрашивал.

Тут вообще больше никто никого и ни о чём не спрашивал.

И когда товарищ Мильштейн, вошедший с бледным Ходаком, невозмутимым капитаном госбезопасности и неизвестным плотным пожилым мужчиной, представил пожилого Никитину, как товарища Каюкова, нового секретаря по транспорту и строительству, главный партийный деятель Куйбышевской области тоже ничего спрашивать не стал, молча кивнув. О том, куда делся Сурин, внезапно почувствовавший, по словам первого зама начальника Управления Особых отделов, острое недомогание, тоже как-то не стали интересоваться. Это сплошь и рядом случалось, когда у граждан, «допустивших» или «не оправдавших», обострялись хронические заболевания или прореза́лись сердечно-сосудистые катастрофы, вроде инфаркта или инсульта. А что помощь не смогли оказать в эвакуационном госпитале — ну так это тоже бывает, народу много, врачей мало. Кто-то же должен составлять статистику по процентам летальности…

Крепкий и какой-то даже внешне очень основательный Каюков перезнакомился со всеми товарищами и сразу достал бумаги, подсев между Никитиным и сдвинувшимся чуть дальше Панкратовым. То, как посмотрела в появившиеся перед Владимиром Дмитриевичем листы товарищ Петрова, поправив свои сильные очки, и как она кивнула после Игнатову, от меня не укрылось. Но думать о том, кто и какую партию здесь разыгрывал, не хотелось совершенно. Я с одной стороны недавно, а с другой вполне достаточно давно жил в сорок первом году для того, чтобы предельно ясно понимать: здесь партию разыгрывать не стоило. Вообще.

Эмки выехали за ворота «Окружного» чуть за полночь. Прежде, чем выйти к автомобилям и отбыть, товарищ Федотов попросил разрешения у Крылова «ознакомиться с бытом военных врачей» и посмотреть, как устроились прибывшие для обмена опытом из Тамбова. Он, как сам сказал, обещал старым товарищам лично проследить, чтобы у опытных и нужных, хоть и молодых, специалистов не было нехватки ни в чём. Онемевший Александр Васильевич только кивнул, когда я сам предложил проводить чекиста в нашу с Оксаной каморку.

— Бедновато, — он осмотрелся, хотя там и смотреть-то, мягко говоря, не на что было.

Одна койка у стены, тумба, крашеная в цвет пола, красно-коричневым, пол, некрашеный ни в какой цвет по причине того, что был каменным, из плит. И две табуретки, когда-то, наверное, белых, по сравнению с которыми оставленные в прошлом доме нежно-голубые смотрелись бы просто верхом изящества.

— Нам хватает, Пётр Васильевич, — уверенно сказал я, продолжая думать о том, почему на общество и даже просто взгляды поверх очков от этого улыбчивого человека Оксана так остро реагировала. — Мы же только ночевать приходим, всё остальное время — там, в госпитале. Или в цехах, или в приёмном отделении, там, у вокзала. Или в школе, со зданием для которой обещали помочь товарищи из Наркомздрава.

— Помогут, — уверенно заявил Федотов, усаживаясь на койку, которая скрипнула как-то жалобно. Или даже жалко. И добавил тихо, глядя на мою жену:

— Слышал про Георгия. Соболезную, Оксаночка…

И с этих пяти слов, сказанных совсем другим тоном, очень многое встало на свои места. Кроме нас с женой, потому что мы на табуретки просто рухнули, чудом не промахнувшись мимо них. Хотя были все шансы. Услышать про погибшего брата железной Оксаны Палны, от контрразведки...

— Я говорил с Черниченко, с Березиным, с Соколовым, — спокойно и негромко продолжал главный контрразведчик. — Боря Зинченко тоже многое написал, добрая ему память…

Вот так. Зам начальника Особого отдела Западного фронта, Сергей Саввич. Добрый старший товарищ «Дед» из Тамбова. Бригадный комиссар НКВД из Харькова, Михаил Григорьевич. И начальник особого отдела дивизии, встретивший нас на этом берегу Днепра, в Шульговке. Все эти люди делали одно дело, служили одной Родине и действительно никогда не спали. До той поры, пока не засыпали вечным сном. Эх, царствие небесное, Борис Наумович…

— Хорошо, что вы успели из Тамбова выбраться. Там жарковато станет, пожалуй. Всё, что можем, делаем, и мы, и коллеги, но…

Задавать вопросов не хотелось. Их было много, несколько десятков, один хуже другого, и на наших с Оксаной лицах они наверняка были написаны крупно, разборчиво. А этот человек точно умел читать по чужим глазам ничуть не хуже Андрея Ильича Березина. Я с таким же успехом мог по пикам и волнам на кардиограмме увидеть инфаркт.

— Лида с маленьким Ваней должны приехать послезавтра, — Федотов отвечал на незаданные вопросы, начав с главного. Окся шумно выдохнула. — Состав литерный, идёт быстро, но на железной дороге… есть свои нюансы.

Это понятно. От одного из таких нюансов товарищ Сурин недавно уехал на излечение на один из северных лесных или рудных курортов. Или сразу на последнюю жилплощадь, которая метр на два всего, но еще ни один из жильцов на тесноту не жаловался.

— Тот же состав везёт оборудование и заготовки, всё, что было в цеху у ваших Кулибиных. И часть их родни тоже везёт. Сын Сухорукова с женой и дочкой едут.

Теперь выдохнул аж до точек перед глазами и я, вспомнив Танечку, которая за два дня до нашего вылета порадовала тем, что смогла поднять со стола яблоко. Небольшое и ненадолго, но смогла, и это была победа и достижение ничуть не меньше того, когда недавно худой боец взял со стола железными пальцами репу.

— Николай Сергеевич с Алевтиной Ивановной и школой, с профессором Залесским, тоже эвакуированы. Но не в Куйбышев. Зачем здесь две школы?

Он, кажется, пошутил. Люди с такими лицами могли шутить так, что догадаться об этом могли только… люди с такими же.

— Далеко? — в горле пересохло. Знать то, что из-под удара выводили хороших людей, полезных для Родины специалистов, да ко всему тому ещё и тех, кого я считал своими друзьями…

— Не то, чтоб сильно. Сталинград, — спокойно ответил Федотов, глянув на меня поверх очков. И чуть прищурился.

Потому что я почувствовал, наверное, что-то похожее на то, что испытал Юрий Серафимович, когда Жаров попытался украсть результаты его работы, уверенно, прилюдно. Потому что новости о том, что Покровский и другие оставили вероятно способный стать вскоре опасным Тамбов сменились на другие. О том, что они сменили его на Сталинград. Который совершенно точно станет огромной смертельной огненной ловушкой. И могилой.

— Что-то не так? — пытаться скрывать от этих хоть что-то было делом заведомо провальным. Но как? Как сказать ему об этом? Вариант с тем, что «есть мнение», тут точно не пройдёт, как с соседом Покровского, Анатолием Фёдоровичем, который тогда остался со снохами и внучатами в Тамбове. Тут устанешь объяснять, чьё именно это мнение, как и в чьей голове оно родилось, когда, и что я там делал при тех родах.

— Нет, всё в порядке. Просто подумалось о том, что тяжко им будет на новом-то месте. Солидные люди, в возрасте, не перекати-поле какое, — на последних словах я посмотрел на жену, у которой на лице тоже ни кровинки не было. Легче не стало.

— Ну, справятся, думаю, — не сводя с меня глаз, протянул контрразведчик. — Солидные люди, опытные. И не за кордон же едут, а в советский город, в Сталинград.

— Это да, — вздохнул я, делая усилие над собой, чтобы пальцы правой руки не нашли привычно ту точку под левым запястьем, нажатия на которую помогали унять взбесившийся пульс. Вряд ли Пётр Васильевич знал акупунктуру, но само движение наверняка смотрелось бы сейчас лишним. Фигурант занервничал? Значит, на то есть причины?

— А насчёт жилья, ребята, — взгляд за толстыми стёклами как-то неуловимо стал чуть теплее, — дождитесь послезавтра. Не обрастайте тут вещами пока. Хотя, тут и некуда особо.

Он ещё раз посмотрел по сторонам. В комнате четыре на шесть шагов это не заняло много времени.

— Повезло тебе с мужем, Оксаночка. Ты вообще везучая на диво, тьфу-тьфу-тьфу. Повезло, что бумаги «чистые» Лёва для вас с Жоркой смог получить. Что в Ленинград ты тогда успела уехать, буквально на полчаса разминувшись… — контрразведчик снял очки и прикрыл глаза, массируя переносицу. — Что оттуда на Ладогу вырвалась. Те, кто так ратовал за то, чтобы вокруг Кремля не осталось толковых и честных врачей, много напели Ежову. Нет уже ни их, не его самого, а всё равно лучше бы тебе побыть Николиной. Не Смирновой и тем более не…

И он, и я заметили, как напряглась Оксана. То поэтическое выражение о «нервах, натянутых струнами», пришло на ум и тут же ушло, потому что в её глазах, в моих любимых серых озёрах, начинал клубиться страх. Вернее, ужас.

— Она побудет Николиной, Пётр Васильевич, — ровно сказал я.

Контрразведчик поместил очки на нос, глянул на меня и кивнул.

— Повторюсь, повезло тебе с мужем. Толковый врач, организатор хороший, герой. «За боевые заслуги» и «Отважные» медали просто так не дают.

— У Оксаны Павловны точно такие же. Только подвигов мы не совершали, товарищ Федотов. Мы просто делали свою работу и продолжаем, — произнёс я, отметив, как дрогнули ресницы жены и чекиста при упоминании отчества. Наверное, она ещё и не Павловна. И тот Лёва с «чистыми» бумагами, наверное, и был её отец.

— Знаю, Ваня, знаю. Ты уж позволь тебя наедине по-простому звать?

— Никаких возражений, Пётр Васильевич, — развёл я руками. Медленно, поглядывая на жену, которая, кажется, с большим трудом пыталась начать дышать, слышать, видеть и думать. Начав хоть с чего-то одного.

— Ну и славно. «Комиссия» эта, — слово он произнёс так, что кавычки я будто увидел своими глазами, — просто на загляденье прошла. Соломон Рафаилович раскрыл группу саботажников и вредителей, которая два месяца портила тут всем кровь. И надо ж так было случиться, что и здесь без Николина не обошлось. Не преувеличивал, выходит, Андрей Ильич, когда говорил, что если где-то начнёт завариваться опасная каша, то именно оттуда и надо пинками гнать молодую семью Николиных?

— Прав был товарищ Березин, кругом прав, — хрипловато и прерывисто отозвалась Окся, приходя, наверное, в себя. — Я-то ещё куда ни шло, а вот муж мой дорогой… очень дорогой, тот ни единой возможности двумя ногами в жир влезти не упустит, мать-то его…

Судя по привычной лексике, Оксана Пална опомнилась. И Федотов даже улыбнулся этому.

— Да уж, наслышан, наслышан… И даже здесь, в чужом городе, за столь малый отрезок времени, и то умудрился. Я по этому поводу и прилетел, как узнал, что товарищ… Игнатов тут нарыл. Англичане, американцы и даже немцы не побоялись вступить в игру. Всем-то ты нужен, Ваня.

Он смотрел на меня привычно внимательно, не моргая, как удав. Или акула.

— Это очень хорошо, — нейтральным тоном ответил я.

— Это чем же? — чекист-контрразведчик даже заинтересовался.

— Если всем я так нужен, значит, меня и моих близких будет беречь тот, у кого больше всего для этого возможностей. Родная советская милиция и государственная безопасность. А те, кто думает поиграть в свои игры с фотокарточками и рваными трёхрублёвками, могут взяться за руки и отправится прямиком…

— И это я ещё не слежу за речью! — возмущённо перебила меня Оксана, не дав завершить описание маршрута. Которое я, вспомнив про те её фото, анфас и в профиль, мог бы обрисовать крайне не интеллигентно, зато доходчиво.

— И не плети мне, что ты про лесоповал и рудники думал! — ужас в глазах стальной товарища военврача, которую я знал ещё военфельдшером, сменился на тревогу, тщательно, но безуспешно скрываемую. — С такими глазами, как у тебя сейчас, только финками в печень тыкать.

— Образно. Наглядно, — похвалил кого-то из нас, наверное, Федотов.

— Да ещё б не наглядно, — начавшую говорить женщину, которая долго молчала, перебить трудно. — Мой ненаглядный в этом вообще талант, за ногу его да об угол! Ну так руку-то набил, каждый день кого-то потрошит…

— Ну, кто на что учился, — вполне миролюбиво повёл ладонями контрразведчик. И я с ним спорить не стал, понимая, что их тоже наверняка учили потрошить так, что не всякий военврач потом не то, что вылечит, а хотя бы края ран соберёт. — Ладно, товарищи Николины. Про то, что стоит выждать послезавтра, я сказал. Про то, что Чарным будет выделена комната в общежитии для семейных, не сказал, но вот сейчас прямо и говорю. Николаю сами тогда доведёте.

Мы с Оксаной кивнули хором.

— Товарищи Панкратов и Каюков будут содействовать. Саша Царёв, что уже работает с вами, так и останется. Если будут какие-то трудности, любые, я повторю: любые неожиданности и странности — через него сигнализируйте Блинову. Он в этой области человек новый, а в органах давно.

Я посмотрел на жену. Та только плечами пожала. «Любые странности и неожиданности» — это именно то, чем мы всю жизнь и занимались, так что ж теперь, по всякой мелочи дёргать начальников облуправлений?

— Товарищ Игнатов также продолжит курировать лично тебя, Ваня, и все направления с твоим участием. Но, как и сказал, работать лучше через Царёва и Блинова, — с каким-то неясным мне значением повторил он.

Наверное, отвлекать товарища, который называл Иосифа Виссарионовича Кобой, по странностям и неожиданностям не стоило. Потому что он скорее всего занимался тут вплотную такими вещами, о которых мне и Оксане знать не то, что не нужно было, а вообще строго воспрещалось. Во избежание.

— Он, как сам мне говорил, ввёл тебя в курс кратенько?

На вопросительный взгляд контрразведчика я только кивнул. На «кратенько» тот инструктаж товарища «секретаря» как раз и походил. «Никуда не суйся, не лезь, не встревай, не стой, не прыгай, не пой и не пляши, а как только неминуемо вляпаешься — немедленно сигнализируй».

— Вот и придерживайся строго. То, что ты и впрямь настолько интересен зарубежным службам, может оказаться как очень хорошо, так и очень плохо, врать не стану. Очень хорошо — нам. Плохо — тебе.

Мой очень небогатый опыт общения с чекистами и контрразведкой не позволял судить наверняка, врал он или нет. Но это в принципе никакого значения и не имело. Имела следующая фраза.

— В любой миг за тобой следят сотрудники, Ваня. И за Оксаночкой следят. Но и ты на всякий случай приглядывай.

Он помолчал, явно раздумывая, не снять ли ещё раз очки и не потереть ли переносицу. Но ничего из этого делать не стал, а просто закончил фразу:

— Есть информация о том, что ей угрожает опасность.