Глава 8. Резкие контрасты

Как это часто случается в русских народных сказках — не было бы счастья, да несчастье помогло. Принимая во внимание то, что антураж вокруг был самый что ни на есть сказочный, полный ужаса, страданий и боли, другого глупо было ожидать.

Первым оказался танкист. Паренёк обгорел сильно, страшно, местами до самых костей, и то, что он смог добраться до Куйбышева, было чудом само по себе. Память, хранившая картинки из далёких южных и восточных стран, показала, что с подобным мне сталкиваться уже приходилось. И с горечью подчеркнула острые, разительные отличия в той аптечке, что была при мне там, и здешним скудным ассортиментом препаратов. Для сорок первого грех было жаловаться, конечно - «Окружной» снабжали куда лучше всех госпиталей, где мне доводилось работать раньше. Беда была в том, что мне было, с чем сравнивать. И в том, что кроме сказок на ум лезли поговорки, вроде «видит око, да зуб неймёт». Там я работал по-другому. Но, как говорил один политик моего прошлого, «здесь вам не тут».

Скальпель двигался будто бы самостоятельно. Поражённые участки иссекались, открывая живые ткани. Кожные лоскуты то откидывались в сторону, то ложились на место. Со стороны могло показаться, что врач «листает» больного, как книгу. Мне отсюда, изнутри того врача, думать о красоте и эпитетах было некогда. Я даже то, что правый костыль убрали через полчаса после левого, отметил как-то без особого интереса. Потому что весь мой интерес сейчас был в том, чтобы этот бедолага остался жить.

— Плазму с кровью один к одному. Капаем Рингера и глюкозу. Пенициллина хватает?

— Да… А чего это было? Ну, с кожным лоскутом с бедра?

Казачий хирург смотрел на то, как сёстры, тоже время от времени бросая на меня тревожные взгляды, накладывали мазевые повязки.

— Это пересадка собственной кожи на повреждённые участки, — удивлённо ответил я. Потому что опять увлёкся и забыл о том, что тут так, наверное, тоже ещё никто не делал. Или делал? Когда там придумали тот аппарат, дермато́м, насадку с лезвиями и рукоятку с ручным приводом, как у старых дрелей?

— А разрезы эти — чтоб площадь поверхности была больше? Она приживётся? Точно приживётся?

Вопросы посыпались один за другим. А я понял, что в школе имени товарища Пирогова, в её Куйбышевском филиале, в курсе советской военной хирургии будет ещё один новый раздел: аутодермопластика, пересадка собственной кожи. И аппаратам этим, которые срезали тонкие, в полмиллиметра толщиной, лоскуты, а потом превращали их в сетки, прорезая насечки в шахматном порядке, тоже придётся «изобрестись» пораньше.

— Прям шкуру?! С живого? — Степаныч с Пантелеичем переглянулись едва ли не в ужасе. В то, что говорили эти хмурые ребята и девчата, было очень трудно поверить. Но самый хмурый из них, Ваня Николин, во вранье замечен не был. А вот в Николиных чудесах — был, неоднократно.

— Ну! — резко кивнул Войлошников. — Кусок кожи с ноги отпорол, сперва ножиком почикав, потом растянул — и на брюхо ему! Прихватили нитками, мазью намазали. Говорит — приживётся теперь.

— Ну, раз этот говорит… — старики посмотрели на меня с уважением. — Дай-кось ещё раз глянуть на штуковины эти… Как, говоришь, называются они?

— Эта, которая с лезвиями — дермато́м, — отозвался я, пытаясь вспомнить, чего же мне ещё было от них нужно, да притом так срочно.

— Фу ты, вот назовут же, — брезгливо скривился Косой, прикрыв глаз с бельмом.

— «Дерма» - это кожа по латыни. Ну, назовите «кожерез», какая разница?

— Во, это уже дело! — оживился чертёжник-конструктор, толкнув под локоть одноногого слесаря. — А то дерьмы какие-то.

— Да не мельтеши ты, — отмахнулся от него Пантелеич.

— А этот… — я задумался. У нас его звали перфоратором или мешером. Объясняй потом всяким внимательным товарищам, что это ещё за мешер такой. — Пусть сеткорезом будет. Сетка же получается? Ну и вот.

— Ну и вот… — хором повторили Сухоруков с Мироновым, а Ненашев заскрёб в бороде яростно. Будто расстроился из-за того, что тут ничего из дерева делать не нужно было. И вот тут я вспомнил, зачем просил Колю их позвать.

— О, точно! Ещё вот чего нужно будет! — схватив карандаш, начал набрасывать примерный чертёж нового изобретения. Хотя какое там оно новое, со Средневековья известное, не раньше ли. Хоть и использовалось тогда исключительно для красоты, а не для здоровья. — Помните, как пояс делали, только не для чулок? Опять придётся дамский магазин открывать.

— Ну, надо так надо! — воодушевлённо воскликнул Степаныч, отпустив измятую бороду. — А это чего?

— Это вроде корсета будет. Или корсажа? Хрен его разберёт, не знаю, как правильно, — пожал я плечами. — Короче, пояс широкий, или ремень, от нижних рёбер и до самой…

— Ну, это понятно, — фыркнула из-за плеча Оксана, с интересом разглядывая вырисовывавшиеся контуры. — Даже странно было бы чего-то другого от тебя ожидать. У тебя же, муж ты мой любезный, всё через неё!

— И напрасно ты меня любезным ругаешь! — сделал вид, что оскорбился я, удачно спародировав человекообразного пса из ещё не снятого фильма. — Сама же заказывала протез поясницы? Вот и не мешай теперь!

— Молчу-молчу! — тут же с притворным испугом отозвалась она. — Тебе мешать — последнее дело. Вернее, предпоследнее. Последнее — потом чекистам объяснять в подвале, с какого такого рожна пришла охота мешать самому товарищу Николину!

Оксана со значением подняла указательный палец и сделала торжественное и одухотворённое лицо.

— Балаболка, — беззлобно хмыкнул Ненашев. — Ты про корсаж говорил.

— Ага. В разложенном виде вот так выходит, просто как полотенце или там половик. Снаружи кармашков нашить, в те кармашки рейки ровные, твёрдые, на всю длину, вот так. И какие-нибудь ремешки с пряжками, чтоб на любое брюхо размер подходил, если взапа́х — продолжал рисовать и комментировать я.

— Ну так корсет же и есть, — признала схожесть жена. — А почему рейки?

— Потому что их с любого забора можно натесать сколько понадобится, а если сломается какая — заменить быстро. Нет, если выйдет пластинки металлические вместо реек сделать, будет ещё лучше, — объяснил я.

— Как с ногами деревянными выходит, — задумчиво проговорил Кондратий Степанович. — Первые — молочные, вторые — постоянные уже. С реечками-то быстро сладим, а за железками надо кого-то на завод будет послать, Федь.

— Пошлём, раз надо, — кивнул Пантелеич. — Какое железо потребно?

— Да любое, какого не жалко. Его, корсет тот, под одеждой носить надо, как спину прихватит, так что ни к чему красота, — вспомнил я про тот, что был у меня и у многих мужиков: пояс, нашитые полосы текстильной стропы, похожие на школьные линейки длинные пластины из нержавейки. Красиво и функционально. В будущем очень многие вещи становились больше красивыми, чем полезными.

— Понял. Кто шить станет? — уточнил он.

— Ну точно не я! — даже отшагнул от стола Ненашев. — И не Косой. Он такого нашьёт, пожалуй!

— Чего сразу Косой-то, чего сразу Косой? — взвился Миронов.

— Если машинку получится найти и ткань — я сделаю, — вызвалась Оля Войлошникова. — Я умею.

— Так… Зина! Зин, твою-то за ногу!.. — выскочила в коридор Оксана.

Как зав пищеблоком, товарищ Плетнёва была, конечно, незаменима. И тем, что обеспечивала разносолы и уверенную прибавку в живом весе выздоравливающим красноармейцам и командирам, и тем, что в процессе кормёжки и добычи продуктов успевала узнать всё и про всех. Этим умело пользовалась и стальная Оксана Пална, когда появлялась необходимость. Сейчас Зина тоже не подвела и с поставленной задачей справилась мгновенно. Ну, или чуть медленнее. В протезный цех деды уходили в компании двух тёток из вольнонаёмных, одна санитарила в госпитальном отделении, вторая стирала, и обе по ночам обшивали раненых и персонал. Фанерные футляры с машинками Зингера несли Миронов и Ненашев, Сухоруков, шагая следом за ними, держал под руки баб, что заливисто хохотали. Корсет Кондратий Степанович принёс мне сам, лично, под вечер и помог затянуть ремни поверх исподней рубахи.

— Красаве́ц! Аполлон! — изучив мою фигуру, заявила жена.

— Ага. Об пол он, — без энтузиазма пробурчал я. Но спине и впрямь стало гораздо лучше. Бегать, положим, было пока рановато, но вот стоял я уже гораздо лучше.

— Об пол — это утром. А к вечеру гляди каков мужчина образовался! — не унималась она. — И при корсаже!

— Ну хорош, мать, издеваться-то. Виноват я, что ли?

— А то будто я виновата? Конечно, ты! — заявила Оксана. А Ненашев только покивал согласно, глядя на меня с неожиданным осуждением.

— Ты-то чего, Кондратий Степаныч? Тебе я чем не угодил? — удивился я.

— А тем, что мозгой не в ту сторону думаешь! — резко ответил он. — Тем, что широко шагать взялся, да во все стороны разом. Оно, конечно, дело понятное и похвально даже в чём-то. Вам, докторам, по-другому то, наверное, и никак. А всё ж таки и об себе надо думать хоть иногда!

— Вот! Вот золотые слова говоришь, товарищ Ненашев! — подключилась жена. И веселья на лице не было и в помине. — Когда широко шагаешь дружно в ряд, но во все стороны разом, можно запросто в шагу́ порваться, Ваня. А ты, коли забыл, живым и здоровым нужен не мне одной, и не моя это бабья блажь, как может показаться несознательным некоторым военврачам второго ранга. От тебя не я одна завишу… зависю? Тьфу ты, мать-то! Короче, давай нам прямо тут и сейчас твёрдое слово коммуниста, что хоть пару дней побудешь в щадящем режиме!

— Дело говорит Ксанка Пална, — уверенно закивал дед. — Ты, конечно, и в лежачем положении сотрудник ценный. Но от стоячего тебя пользы больше. Хоть для бабьей блажи, хоть ещё для чего.

— Да тьфу на тебя, Степаныч, — смущённо махнула на него жена.

— А ты не плюй, не плюй на старших-то, — поучительно, хоть и с хитрой улыбкой, заявил старый плотник. — Спорить-то со мной всё одно ж не станешь, потому как кругом же прав я?

— Это да, супротив правды не попрёшь, — улыбнулась и она. И удивила неожиданной частушкой:

— На окошке два цвяточка

Голубой да аленькай!

Лучше маленькай, да твёрдай,

Чем большой, да вяленькай!

Простонародные окончания и голос «под Русланову» удались ей замечательно, и от этого улыбнулся и я.

— Во! Песни поют! Это хорошо, это правильно! — заявила Плетнёва, заглядывая в нашу каморку. — А вот то, что приём пищи опять пропускать взялись ценные работники — это непорядок и как есть вредительство. Поэтому встаём и идём за мной столоваться!

Тут возражений тоже не возникло. Только что Оксана, что Ненашев замахали руками, когда на команду зав пищеблоком я подскочил привычно быстро. И тут же перекосился на сторону, поморщившись.

— Идём, я говорю, а не бегмя бежим! — загудела она, грозя мне пальцем. — Второго рангу военврач, фигура, не босяк какой! Вот и веди себя надлежаще: поднялся чинно и пошёл неторопливо, размеренно, как самый что ни на есть академик.

— А ты где видала академиков-то, хлеборезка? — удивилась жена.

— А ты что ж думаешь, я дальше корыта да ведра не гляжу? — гордо задрала нос Зина. — Я, может, приличных-то людёв поболе твоего видала!

— Ты гляди на неё, не кухарка, а полный генерал! — толкнула Оксана локтем плотника.

— А ты не дразнись, Ксана Пална, не дразнись, — ответил тот, посмеиваясь над привычной перепалкой подружек. — Повар, он что на фронте, что в тылу наипервейший человек. И в кухне, как в бане, все равны, тама генералов нету. А об том, что каждая кухарка должна научиться управлять государством, ещё сам товарищ Ленин сказал, Владимир Ильич!

Он важно поднял сухой узловатый палец.

— Баня же! Мать-то, ну вот почему хорошая мысля всегда приходит опосля?! — аж подскочила жена. — Зин, ты же всё знаешь в округе, где тут баня ближайшая? Нам срочно надо!

— Вот, видали? Всегда так: как ерунда всякая творится — так «хлеборезка», а как припечёт — так «Зинаида Ивановна, сделай божескую милость!», — с видом оскорблённой в лучших чувствах завела Плетнёва.

— Ну Зи-и-ин! — едва ли не со слезой протянула Оксана.

— Первая не работает третью неделю, говорят. Седьмая — в субботу откроется, теперь три дня в неделю принимает только, — перешла к конкретике зав пищеблоком. — Вторая да пятая открыты, но в пятой нынче женский день.

— А до второй на машине надо ехать? — товарищ Николина взяла след мгновенно.

— Вторая на улице Ленина, Ново-Садовую перейти да дворами тама, минут десять. Ну, пятнадцать, — Зина покосилась на меня, шагавшего, как и было велено, весомо, академически. — Да только чего вам туда ходить?

— А куда? — аж оторопела Оксана.

— А в санпропускник наш, тутошний! — Плетнёва сияла. — С дровами теперь путём всё, после прошлой партии, каких с эшелона привезли, уже должны были перемыть всё тама. Так что давайте, голуби мои, так: сейчас чайку и чуток перекусить, чтоб не на пустое брюхо-то париться, потом в баню, а уж опосля…

Она закатила глаза, остановившись так, что я едва не влетел в неё, шагая следом.

— Опосля девочки стол накроют, Васильича позовём, ребят. Можно, наверное, и по граммульке будет даже?

— Святая! Ну как есть святая женщина! — Ненашев, кажется, чуть не перекрестился, глядя на неё. — Вот свезло нам всем, так свезло! Пойду нашим позвоню с поста, пусть тоже подходят.

— Правильно говоришь, Кондратий Степаныч! Что париться, что ужинать в одну рожу — совсем другой коленкор! — подтвердила товарищ Зинаида. — А коли с друзьями да людями хорошими, то это целый праздник может выйти!

И снова не ошиблась.