Глава 9. Контрастный душ

Многого от посещения бани, которая, оказывается, тоже была при госпитале, как и в Тамбове, я не ждал. И очень ошибся.

После короткого и лёгкого, как и обещала Зина, перекуса, потянулись в соседний корпус. Делегация вышла вполне представительная: молодая семья Николиных, санитарный казак Коля, хирургические казак и казачка Войлошниковы, сама Зинаида Ивановна и Катя с Марусей, которых Плетнёва будто из воздуха взяла. На её трубный зов «Белова-Климова — ко мне!» они, запыхавшиеся, нарисовались буквально через несколько секунд. Шёл с нами и старый плотник, Кондратий Степанович.

— Ну, будет дело! — уверенно заявил он, заприметив у входа Пантелеича, Алексеича и Серафимыча.

Старики чинно ожидали у крыльца, широкого и низкого. Санпропускники, стационарные, одинаковые, везде практически походили друг на друга: вновь прибывшие поднимались по ступенькам, попадали в раздевальню, где снимали барахло, у многих неделями не стираное, и сдавали в окошко дезинфекционной камеры. В Тамбове была жаровая, здесь — пароформалиновая. Бойцы, пока персонал травил и жарил вшей в швах одежды, шли в мыльную, где были ряды душевых рожков, а оттуда выходили, чистые и счастливые, в одевальню, где получали прожаренную, тёплую ещё форму. И на то, что формалином она пованивала, жаловались редко — лучше вонять химией, чем чесаться, рискуя заработать сыпной тиф.

— Тебя, Кондраша, однако, только за смертью посылать! — недовольно начал Сухоруков. — Зима на дворе, все сопли поморозили!

— А чего под забором-то пасёшься, деревянная нога? — удивился плотник. — Шли бы внутря́!

— Не дело так, — обстоятельно пояснил Пантелеич. — Кто в баню звал, тот первый заходить должен, порядок такой.

Я удивился, но промолчал. Наверное, правила хорошего тона и этикета для помывочных комбинатов работали как-то иначе. Или правила те, по большей части позаимствованные у просвещённых европейцев, шли вразрез с какими-то старыми, древними, седыми заветами предков, о которых в моём времени все давно забыли.

— Ну, тогда проходите, гости дорогие, — неожиданно серьёзно, в пояс, поклонился Ненашев, вставая на нижнюю ступеньку. Каждый поклонился или кивнул ему в ответ. Я, понятное дело, кивнул.

Баня, конечно, не восхищала. Это не Сандуны, не Ржевские или Воронцовские бани, в которых я бывал там, в своём прошлом настоящем. Вытертые полы, химическая вонь в предбаннике-раздевалке, которую тут звали странным словом «раздевальня», щербатый кафель. Но здесь было тепло, а в моечной была горячая вода и настоящее мыло! Поэтому знающему человеку, тому, кто не бывал в легендарных столичных банных комплексах, это место казалось раем. Хотя, вру, не казалось. Оно им и было.

— Так, бабы-девки, — командирским тоном заявил Ненашев, успевший как-то мгновенно избавиться от верхней одежды, оставшись в одном исподнем. Он выходил из двери в моечную, а на лице его была широкая счастливая улыбка. — Парок хорош, но вам, поди, жарковато будет. Потому желающие могут сразу в одевальню идти и там ждать, при самоварах. Мыться-то, думаю, не вместе станем?

— Ой, напугал ежа! — протянула Плетнёва, стягивая шинель.

На её фоне дед выглядел, конечно, бледновато. Нет, румянцем с мороза они были похожи вполне, но вот в массо-габаритных характеристиках Степаныч проигрывал вчистую.

— Я при полутора сотнях градусов парилась, по-чёрному! — Зина стягивала гимнастёрку, оставаясь в белой нижней рубахе. Ненашев сглотнул так, что борода подпрыгнула, и отвёл глаза.

— А нам тута не рекорды ставить, Зинаида Ивановна. Мы для дела пришли, а не для баловства, — без уверенности ответил он.

— Ну тогда и не заводи разговоров про баловство-то! А то возьму веник, загоню тебя на верхний полок, баловника, и отхожу до тех пор, пока наружу не запросишься! — угроза в её голосе сочеталась с иронией, и не поймёшь, чего было больше.

— Отстать от пожилого человека, хлеборезка! Хватай простыни и айда за мной, — вмешалась Оксана. — Девочки, пошли в одевальню. Раз товарищ Ненашев там самовары углядел, то там самое для нас место, пока мужики друг друга лупить будут по тощим задам!

Гомоня и пересмеиваясь, они скидывали валенки и шинели, передавая в окошко улыбавшейся им тётке из дезслужбы, принимали от неё чистые простыни со штампами, и проходили дальше.

— Ну, чего замерли-то? Скидава́йте портки, берите бельё! — нас, переглядывавшихся нерешительно, она подстегнула уверенно, со знанием дела. Сколько немытых мужиков разной степени здоровья и целостности проходило мимо неё каждый день — страшно и представить.

Мы не стали заставлять себя упрашивать, похватав простыни и жёсткие серые полотенца, проходя гуськом дальше. По понятным причинам, дольше всех ждали меня. Даже после новокаиновой блокады, сняв корсет, разуться и избавиться от штанов было тем ещё испытанием. Помогли мужики, поддержали.

— Так, тряпки сюды, — продолжал командовать собравшийся в отсутствие Плетнёвой Кондратий Степанович. — А сами вон в ту дверь. Группами по трое, и чтоб не распахивать мне настежь! А то знаю я вас, городских — расхлебе́нят двери, топи потом заново, пали́ дрова за здорово живёшь!

— А то ты сам не городской, дярёвня! — насмешливо протянул Косой. Но спорить с Ненашевым не стал. Как и говорила чуть раньше Оксана, супротив правды не попрёшь.

Заходили чинно, как и было сказано. Не знаю, какой уж сумрачный гений и с какой враждебной целью решил облицовывать кафелем некоторые парные в общественных банях. Мне всегда казалось, что на раскалённых плитках должна была присутствовать надпись: «Спонсор дизайн-проекта — Пантенол! Первая помощь при ожогах!». Но тут всё было доработано по уму: дощатые трапики на полу, доски, похожие на вагонку, только грубее, по стенам. К которым теперь можно было прислониться спиной или плечом, не опасаясь, что кусок шкуры останется на кафеле.

Жар был хорош. Сидеть, будто лом проглотил, было не очень удобно, да и в принципе менять положение туловища в пространстве, как и бывает при таких «прострелах», очень не хотелось, но ради тепла и покоя, перемежаемых редкими вздохами стариков и мужиков, можно было и потерпеть.

— С лёгким паром, люди добрые! — раздалось от приоткрывшейся двери.

Которая тут же закрылась обратно, да с такой сноровкой, что, кажется, и мышь бы успела зайти не вся. Поэтому появление крепкой фигуры в простыне вызывало определённые вопросы. Которые тут же сняли сперва Коля и Ненашев, ответившие хором: «Проходите, Афанасий Сергеевич!», а потом и память, узнавшая этот голос «под Лемешева».

Мне подумалось, что девки, которых, кстати, и не было, начинали плясать крайне интересно. С начальниками облуправлений НКВД я прежде сроду не парился…

— А хорош парок-то! — со знанием дела продолжил Блинов, поздоровавшись со всеми за руку. Будто подтверждая, что в бане не было ни генералов, ни начальников.

— Добрый пар, добрый, — подтвердил на правах старшего Ненашев.

— Какой заход-то?

— Да вот только сели, почитай.

— Успел, выходит. После четвёртого надо, не раньше, как бабка учила, — непонятно пояснил чекист.

— Чего надо? Какая бабка? А? — одинаково удивлённые голоса прозвучали из полумрака, с разных полко́в, разными интонациями, но хором.

— Бабка моя, Авдотья Романовна, — начал почти по порядку отвечать начальник управления. — Сам-то я вятский, с Лемской волости. Бабушку с окрестных деревень и волостей даже народ знал, привечали, уважительно относились. Говорили — ведьма она.

Девок по-прежнему не появлялось, но пляски, по четыре штуки в ряд, начинали, кажется, набирать вовсе уж опасные обороты. Мне с нижнего полка́ не было видно лица Блинова, и понять, шутил ли чекист про ведьму, я не мог. Голос его звучал ровно, спокойно, уверенно. Но, памятуя о талантах того же Андрея Ильича Березина, это не значило ровным счётом ничего.

Мужики тоже молчали, не то из вежливости, не то с опаской, не то просто ожидая продолжения.

— Роды она принимала, что детишек, что телят, что жеребят выхаживала самых слабеньких, на каких фельдшера́ да зоотехники и не глядели. Много кому помогла баба Дуня…

Тон, каким было сказано имя, говорил о том, что маленький Афоня бабушку любил. И, наверное, боялся.

— Я маленько запомнил, чего она показывала. Вроде, выходит кой-чего даже. Не жаловались, в общем, те, кого пользовать доводилось…

Размеренный голос в полутёмной парилке звучал мирно. Слова же, особенно если помнить о том, кто их говорил, могли показаться и угрожающими. Вот и пойми их, этих ведьминых внучат с горячими сердцами и холодными головами.

— Я кирпич там на каменку положил. Как нагреется путём, как раз четвёртый раз и зайдём. Дашь, Ваня, спину-то глянуть? — судя по тому, как шевельнулся горячий воздух позади, он говорил именно мне. Правда, из Вань тут особо больше никого и не было.

— Кирпичом? — стараясь не выдать ни удивления, ни опаски, уточнил я.

— Ага, — ответил чекист. — И топором.

Вот тебе и серп с молотом. Спина, кажется, начала проходить сама, а в парной будто бы ощутимо похолодало. И пот пробил тоже неожиданно холодный.

— Баба Дуня рассказывала и показывала, как «рубить» хворобу, какая в пояснице стреляет так, что ноги не держат. Мне потом доктора́ учёные объясняли, что камень отдаёт тепло к позвоночнику, расслабляя мышцы. Про топор сказали — дурь это всё антинаучная. Слова бабкины заветные я тем врачам говорить и вовсе не стал. От греха…

Судя по напряжённой тишине, охренел в полный рост, пусть и сидя, не только я один.

— Костоправы-то всю дорогу почётом и уважением пользовались, — помолчав, заметил Ненашев. Предварительно тщательно прочистив горло.

— Ага. А она, выходит, и травницей была первой на всю округу, и повитухой, и костоправом тоже, — согласно отозвался Блинов. Спокойным, будничным тоном.

— Я… я мази взял, — тоже не с первого раза выговорил сидевший рядом со мной Юрий Серафимович.

Фармацевт-химик в накинутой простыне смотрелся ещё меньше и суше, чем в привычном костюме, походя на подростка.

— Одну перцовую, а ещё вторую, с хреном, полынью, прополисом и можжевеловой ягодой, — добавил он.

Я аж дернулся и охнул от резкого и ненужного движения, повернувшись к нему. Они сговорились все, что ли? Чекист-костоправ и химик-знахарь? Что творится-то вокруг?

— Матушка моя, цар… покойница, — оборвал на полуслове Зайцев привычную реплику про царствие небесное, — отца и деда такой на ноги ставила. Спина-то вещь вроде как и крепкая, да вот только как прихватит…

Все сочувственно завздыхали, закрякали. Да, в части понимания симптомов тут было полное единение. Во всех остальных частях только чёрт знает что творилось.

— Ежели два дня после бани компресс носить — верное средство, — как-то робко закончил мысль химик.

— Моя-то бабуля без прополиса делала, — поддержал неожиданно Блинов. — Мёд, помню, добавляла, да сало нутряное. Скипидар ещё.

— Да, скипидар живичный там тоже есть, не назвал я, — подхватился, обрадовавшись будто бы, Зайцев. Встретились энтузиасты, нашли друг друга.

— Ну, стало быть, нету у твоей, Ваня, болячки ни единого шансу теперь! — постановил Миронов. — Коли так споро решили взяться за неё, да в методах схожих…

— В едином порыве, — добавил, хмыкнув, Ненашев.

— Это точно! — хором подтвердили чекист, старый фармацевт и, почему-то, Вова Войлошников.

Дальнейшее описывать не берусь. О пользе физиотерапии я знал и прежде. О том, что народные методы иногда помогали там, где пасовала современная медицина — тоже. Но о том, насколько всё это могло быть беспощадным к пациенту, и догадываться не мог.

Меня разложили на полке и поочерёдно измочалили веники, сперва дубовый, потом берёзовый, потом, кажется, полынный с крапивой и можжевельником. Потом я сбился. Мазь, которую на меня, свежевымытого, нанесли цепкие, но заботливые руки, жгла спину почище родного Капсикама. Радовало только то, что в парную ходить больше уже не планировалось. Те, кто испытывал «непередаваемые ощущения», с какими пот, смывая перцовую мазь, стекает вдоль позвоночника туда, куда ведёт его сила земного притяжения, поймёт меня. В такие мгновения очень хочется отречься от всего, включая законы физики, лишь бы только перестала полыхать задница…

На шерстяную тряпицу, коловшуюся немилосердно, Афанасий Сергеевич положил горячий крипич, который притащил откуда-то, зажав между двумя другими, такими же. То, с какой лёгкостью он практически жонглировал глиняными параллелепипедами, каждый из которых был значительно больше и тяжелее привычных мне облицовочных, говорило о том, что холодные руки этих товарищей были не менее цепкими и хваткими.

Когда по венику, уложенному поверх кирпича на пояснице, стал постукивать топор, обычный, плотницкий, кованый, старого вида, на который с уважением посмотрел Степаныч, я с удивлением почувствовал, как стала отступать боль, пульсировавшая между позвонками, отдавая в правую ногу. От этого шёпот «рублю-рублю прострел-хворобу, вырубаю-перерубаю, сгинь-пропади, прострел-хвороба!» воспринялся как-то менее шокирующе. Хотя вся ситуация и оставалась до невозможности абсурдной.

Но думать об этом я перестал, когда повернулся на бок, сел, свесив ноги, а потом и встал самостоятельно, без опоры на Колины и Вовины ладони, которые жестом остановил Блинов.

— Ну вот как-то так, — удовлетворённо потирая руки, заявил он.

Стоявшие вокруг мужики, молодые и старые, одинаково жилистые и в одинаковых белых полотнищах, молча кивнули.

— С лёгким паром!

Женщины и девушки встретили нас в «одевальне». Мылись и парились они отдельно, величаво проплывая навстречу нам, то красные и распаренные, то завёрнутые в простыни, уже чистые. Вид у них, что после парной, что после моечной, что сейчас, был такой, что дух захватывало, а про войну, кажется, и вовсе все позабыли. При такой красоте вокруг ни до чего дела нет и быть не может. Вова уселся возле Ольги, приобняв по-хозяйски, я наклонился чуть подвинуть лавку, на которой сидела Оксана.

— Вы чего там, я извиняюсь, сделали с ним? — выдохнула она. Когда я, не подумав, перенёс лавочку сантиметров на пятнадцать дальше от накрытого чистой скатертью стола. Лавочку из доски-пятидесятки. С женой, что не успела подскочить. Стоя внаклонку.

— Организьма, говорят, молодая, крепкая у него, — улыбаясь, усаживаясь куда медленнее, ответил Ненашев.

— Ага. И рука у Афанасий Сергеича лёгкая оказалась. Ты гляди, вот уж и впрямь как бабка отшептала, — с заметным уважением поддержал старого друга Пантелеич.

— Главное, чтоб не взопрел теперь, — поддакнул Косой. — Я, было дело, опосля скипидару на спину, употел как-то… Думал, до Китая бегом добегу…

Да, видимо, и эти симптомы никому объяснять не требовалось.

— Издалека ли? — вежливости ради уточнил Степаныч, наверняка знавший эту историю.

— Да порядком. Почти до Кракова мы дошли в четырнадцатом годе, — вздохнул Миронов. Подтверждая, что среди этих старых солдат тоже белобилетником не был.

— Ну, мы холстинкой-то обмотали его, да шерстяной платок там ещё. Не должен, вроде, — с сомнением глядя на меня, протянул Блинов. — Ежели только чай полными самоварами хлестать не начнёт.

— Да и вообще, дело-то молодое, — подмигнул ему неожиданно плотник, стрельнув глазами на Оксану. — Ты, Ксан Пална, увлекаться супругу не давай. А то, вишь, чего случиться-то может? В Китай, ага! Да бего-о-ом…

Его сокрушённый тон, как и полыхнувшее алым румянцем лицо жены, заставили улыбнуться каждого.

— Опять ты за своё, Кондратий Степаныч! — в шутку возмутилась Оксана.

— Ну не за твоё же, — хмыкнул дед. — Энти вон двое уж не знаю, чего там навертели, нашептали да намазали, а твой, гляди-ка каким гоголем смотрит? Самому разве попроситься в другой раз, чтоб так напарили?

— Тебе-то на кой? — изогнула бровь румяная Зинаида Ивановна, извлекая откуда-то из-под стола связку бубликов.

— Слыхала поговорку про старого коня? — подбоченился, глядя на неё, Ненашев.

— Давай-ка лучше чаю попей, конь старый, — отмахнулась она, двигая под кран самовара стакан в подстаканнике. — Зима на дворе, не сезон ни пахать, ни портить. Да борозду портить!

Последнюю фразу она привычно прогудела, как пароход, когда мужики заржали.

— Ладно, хорош уже про борозду и прочее, — махнул руками на хохотавших и Кондратий Степанович. — Ишь, разошлись! Никак, и вправду, всю сажу да окалину последних дней с души смыли. Значит, как полагается попарились.

Старики кивали, женщины и девушки переглядывались. А я заметил взгляд Блинова и, повинуясь его кивку, поднялся и вышел вслед за ним обратно в моечную. Спина не болела, и это поражало, конечно. Но потом поводов поражаться стало куда больше.

— Ваня, вы сейчас в госпиталь пойдёте, а я никак не смогу, хоть и не отказался бы. Но — служба, — повёл плечом он. — В правом кармане шинели твоей билеты найдёшь. Послезавтра в театре оперы и балета «Ромео и Джульетта», труппа «Большого» выступает. Барсова и Лемешев главные партии исполняют. У вас два места в партере

Начальник облуправления Куйбышевского НКВД говорил негромко, но казалось, что даже эхо здешнее как-то раздумало его перебивать или разносить тихие слова над мокрым полом.

— Завтра в госпитале концерт самодеятельности и выступление пионеров, посмотреть приедут репортёры. Есть вероятность, что Говард из «Дэйли Мэйл» снова напомнит о своём приглашении. На этот случай билеты и выдаю.

Встал на ноги, Ваня? А теперь садись и слушай. И ведь не поспоришь же, не откажешься…

— Какие места предложит он, мы не знаем, поэтому лучше будет, если вы с Оксаной сядете на те, что будут указаны в ваших билетах. Вероятно, во время антракта к вам будут подходить неизвестные. Инструктаж товарищей Федотова и Игнатова не менялся.

Он посмотрел на меня очень внимательно. Пришлось кивнуть, подтверждая, что всё, из услышанного тогда, я помню.

— За вами будет вестись постоянное наблюдение. И рядом всегда будут наши сотрудники. Но внимательность и бдительность ещё сроду на моей и не только моей памяти никому не мешали.

Я кивнул ещё раз. Потому что на моей памяти всё обстояло ровно так же. На обеих из них.

— Вопросы? — спросил Блинов, уже поворачиваясь в сторону одевальни.

— Вероятность организации захвата или ликвидации? — о том, чьего именно, уточнять не стал. И так для того, чтобы выговорить этот несложный вопрос, слишком много сил пришлось потратить.

— Захват послезавтра исключён. Вероятность ликвидации… ненулевая, — покосился он на меня через плечо.

Наверное, для недавнего студента и санитара я задавал необычные и неудобные вопросы. И термины, наверное, использовал не самые ходовые во врачебной или там студенческой среде. Но мне как-то было не до подбора терминологии.

Ненулевая. Ну что ж… Зато честно, наверное.