Глава 3

Андрей остался там, у колодца, вместе с ведром, которое опрокинулось в сруб.

Из деревни выехал Колька Бирюков, шофёр, двадцати одного года от роду. Так было проще. И, если подумать, так было честнее. Андрея в этом лесу не знал никто, а Кольку знал каждый, кто сидел у него в кузове.

Просека на немецкой карте оказалась старой лесовозной дорогой. Две колеи, заросшие подорожником, корни поперёк, в низинах чёрная жижа, которая не просохла, кажется, с весны. Колька вёл на первой и второй, объезжал ямы по краю и почти не трогал тормоз. Тормоз всё равно толком не держал.

В кузове было тихо. Майор Рудаков то засыпал, то просыпался и сразу спрашивал: «Где едем?» Колька отвечал: «В лесу, товарищ майор», и майор снова засыпал. Жар у него поднимался. Ноги в лубках из досок распухли, и Колька старался не трясти, насколько вообще можно не трясти полуторку на лесовозной дороге.

Раз над лесом, высоко, прошёл самолёт. Не тот, не узкий, а угловатый, с крылом над кабиной, и летел он лениво, кругами. Колька встал под ёлками и заглушил мотор.

— Костыль, — сказал из кузова Никифоров. Это было, наверное, двадцать первое его слово. — Разведчик. Высмотрит — пришлёт.

Костыль покружил и ушёл. Колька завёл мотор и поехал дальше.

К полудню лесовозная дорога вышла на другую, пошире, с настоящей колеёй от машин. Колька свернул на неё, проехал с километр и увидел поперёк дороги жердь, положенную на два пня.

У жерди стояли двое в гимнастёрках с чёрными петлицами. Винтовки наперевес.

— Стой! — крикнул один. — Глуши! Кто такие?

Капитан появился через минуту. Вышел из-за ёлок, на ходу застёгивая ремень. Лет тридцати пяти, сухой, узкий, чёрный от солнца, с биноклем на груди. У бинокля было треснуто одно стекло. Лицо усталое до серости и при этом абсолютно спокойное. Такие лица Колька видел раньше. Люди с такими лицами не орут, потому что им не нужно.

Капитан подошёл к кабине.

— Капитан Жгутов, — сказал он. — Документы.

— Раненых везу, товарищ капитан. Майор в кузове.

— Документы, шофёр.

Колька полез в нагрудный карман и достал удостоверение. Жгутов раскрыл, посмотрел на фотографию, потом на Кольку, потом снова на фотографию. Уши на фотографии были те же.

— Это не документ, шофёр. Это бумажка. Часть?

Колька молчал.

Номер части. Номер части, который он вчера не прочитал, потому что не до того было. Номер части, который настоящий Колька Бирюков знал бы, проснувшись среди ночи.

— Вот, — сказал он и протянул путевой лист.

Жгутов прочитал. Поднял глаза.

— Ты что, свою часть по бумажке читаешь?

— Контузия, товарищ капитан. Не помню ни черта. Вчера «мессер» прошёл, сержанта убил, меня головой о руль.

— Удобная у тебя контузия, шофёр. — Жгутов смотрел на рукав Колькиной гимнастёрки. На рукаве засохло бурое, свежее, сегодняшнее. — А это что?

— Немец.

— Какой немец?

— Утром, в деревне. Мотоциклисты.

Жгутов помолчал.

— Капитан! — позвали из кузова. Голос у майора был сиплый, но командирский, и рядовые у жерди невольно подтянулись. — Капитан, иди сюда. Этот со мной.

Жгутов подошёл к заднему борту. Посмотрел на посечённые осколками доски, на дырку с кулак. Посмотрел на майора.

— Майор Рудаков, — сказал майор. — Танкист. Бывший комбат. Батальона больше нет.

— Капитан Жгутов. Бывший командир гаубичной батареи. Батареи тоже нет. — Жгутов приложил руку к фуражке. — Тягачи сожгли с воздуха под Смоленском. Пушки взорвали сами, когда снаряды вышли.

— Сколько у тебя людей?

— Своих семеро. Остальных собираю, какие есть. Третий день тут стою. Кто идёт, тех и собираю. Машины, пехота, тыловики, раненые. Все на восток, и никто не знает дороги.

Майор кивнул, будто что-то для себя решил.

— Карту возьми, капитан. — Он вытащил из-за пазухи немецкую карту. — Трофейная. Утром этот вот шофёр у мотоциклистов взял. Там их стрелки, полюбуйся. И колонну твою бери. Под себя.

Жгутов не сразу взял карту.

— Товарищ майор, вы старший по званию.

— Я лежачий по званию, — сказал майор. — Из кузова колонной не командуют. Бери, капитан. Я тебе, если что, из кузова подскажу. А шофёра моего не трогай. Шофёр у меня что надо.

Жгутов взял карту, развернул и некоторое время молча в неё смотрел. Потом сложил.

— Есть, — сказал он. — Шофёр у вас в колонне будет как все шофёры, товарищ майор.

— Как все, — согласился майор и закрыл глаза. — Посмотрим.

Жгутов повернулся к Кольке.

— Машину в лес, под деревья. Раненых к фельдшеру. Потом ко мне.

В лесу, на широкой поляне у лесного кордона, стояло то, что Жгутов называл колонной.

Колька поставил полуторку под берёзы и огляделся.

Колонну собирали из всего, что ехало, шло и ползло на восток мимо жгутовской жерди. ЗИС-5 с цистерной, пыльный, с помятым крылом. Две полуторки какой-то тыловой части с ящиками, укрытыми ветками. Автобус с красными крестами, ободранный, без стёкол, но на ходу. Полуторка с зенитной установкой в кузове: четыре «максима» на одной станине, при ней сердитый сержант и двое бойцов, которые с утра до ночи крутили установку и смотрели в небо. Ещё одна полуторка стояла на чурбаках без заднего колеса, у ещё одного ЗИСа был открыт капот и торчали чьи-то ноги.

Пахло хлебом. Колька потянул носом и ничего не понял. Потом увидел ещё одну полуторку, фургоном, с надписью на борту «Хлеб», и вокруг неё толпились бойцы.

Людей было человек сорок, может, больше. Пехотинцы, отбившиеся от своих. Связисты с катушкой, от которой уже не было провода. Двое сапёров. Хлебопёки в белых когда-то куртках. Раненые лежали в тени под автобусом, возле них хлопотал военфельдшер, пожилой, толстый, с закатанными рукавами.

Фельдшер подошёл к полуторке, посмотрел лубки майора и хмыкнул. Потом залез в кузов к тому, что с грудью, размотал бинт и долго смотрел на прорезиненную обёртку, прижатую к ране изнанкой.

— Кто так перевязал? — спросил фельдшер.

— Шофёр наш, — гордо сказал Гришка. — Колька.

Фельдшер посмотрел на Кольку поверх очков.

— Правильно перевязал, — сказал он. — Где научился, шофёр?

— В МТС, — сказал Гришка, опередив Кольку. — У них там в МТС всему учат.

Через час Жгутов построил всех, кто мог стоять, у кордона.

Говорил он недолго. Колонна идёт к Днепру, к переправам у Соловьёва. Идёт ночами, днём стоит в лесу. Машины, какие на ходу, везут раненых и груз. Машины, какие не на ходу, должны быть на ходу к завтрашнему вечеру, потому что бросать он их не намерен.

— Шофёры и кто в моторах понимает, — сказал Жгутов. — Шаг вперёд.

Шагнули пятеро. Колька шагнул вместе со всеми. Рядом с ним шагнул мужик постарше, плотный, широкий, в замасленной гимнастёрке, со щетиной, в которой хватало седины. Шагнул он так, будто делал капитану одолжение.

— Прохоров, — сказал Жгутов. — Опять ты.

— А кто ж ещё, товарищ капитан, — сказал мужик густым голосом, каким в деревнях поют в церковном хоре. — Кроме меня тут одни сопляки. Прошу прощения.

— Хлебовозку поднимешь?

— Подниму. Жиклёр у ней. Продую и поедет.

— Не жиклёр, — сказал Колька.

Он не собирался этого говорить. Вылетело само, как вылетало сорок лет. Он целый час, пока ждали построения, смотрел, как хлебовозку пытались завести. Как она схватывала, чадила чёрным, трясла кузовом и глохла. И как из-под карбюратора на землю капало бензином.

Мужик медленно повернулся к нему.

— Чего?

— Не жиклёр, говорю. Поплавок.

— Ты кто такой?

— Бирюков. Шофёр.

— Шофёр, — повторил мужик и оглядел Кольку с ног до головы. Был он на полголовы ниже Кольки, зато вдвое шире. — Сколько тебе лет, шофёр?

— Двадцать один.

— А мне сорок шесть. Я шоферил, когда ты ещё у мамки кашу выпрашивал.

— Чёрный дым видел? — спросил Колька. — Бензином воняет. С карбюратора капает. Переливает она. Поплавок пробит, он тонет, игла не закрывает.

— Игла залипла.

— Поплавок.

— Прохоров. Шофёр, — сказал Жгутов ровно. — Идите и чините. Мне всё равно, жиклёр там или поплавок. Мне надо, чтобы к ночи она ездила.

Хлебовозка стояла под соснами. Шофёр её, совсем пацан, белобрысый, в пилотке набекрень, смотрел на подходивших с надеждой и страхом, как на врачей.

— Сенька, — представился он. — Ефимов. Она с утра так. Я уж и продувал, и…

— Бензин какой заливал? — спросил Колька и полез под капот.

— Какой дали.

— Не девяносто второй, надеюсь? — сказал Колька машинально и тут же прикусил язык.

Сзади стало тихо.

— Какой-какой? — спросил Прохоров.

Колька вылез из-под капота.

— Это шутка у нас такая была. В МТС.

— Дурацкая у вас в МТС шутка, — сказал Прохоров, подумав. — Девяносто второй. Эх. — Он покрутил головой. — Ну что, шофёр. Спорим?

— На что?

— На махорку. Пачку.

— Нет у меня махорки.

— И махорки нет. — Прохоров развёл руками. — Нищий, да ещё грамотный. Ладно. Проиграешь, сегодня ночью за меня у костра сидеть будешь, а я спать. А я проиграю…

— А проиграешь, будешь меня по имени-отчеству звать, — сказал Колька.

Сенька хихикнул и тут же испугался. Прохоров некоторое время смотрел на Кольку, приоткрыв рот. Потом захохотал басом, так, что с сосны сорвалась сорока.

— По имени-отчеству! — повторял он. — Ну, сопля! Идёт! Как тебя по отчеству-то?

— Андреич.

— Идёт, Андреич! — Прохоров плюнул на ладонь и протянул её. Ладонь была широкая, как лопата, и твёрдая, как доска. — Дмитрий Ильич меня звать. Можешь пока Митяем. Пока не проспорил.

Они вдвоём сняли карбюратор. Прохоров работал быстро, крупными пальцами, и ни одной гайки не уронил. Колька это отметил. Он и сам ни одной не уронил. Прохоров это тоже отметил, Колька видел.

Колька открутил крышку поплавковой камеры. Вынул поплавок, латунный, потемневший. Поднёс к уху, встряхнул.

Внутри булькнуло.

Прохоров забрал поплавок, поднёс к своему уху и встряхнул сам. Внутри булькнуло ещё раз, отчётливо, как в бутылке.

— Ах ты, зараза, — сказал Прохоров поплавку ласково.

— Андреич, — напомнил Колька.

— Погоди, Андреич. — Прохоров отложил поплавок, взял карбюратор, вывернул главный жиклёр и посмотрел на свет. Потом молча протянул Кольке.

Колька посмотрел. Жиклёр был забит наглухо. Ржавая крошка, какая-то бурая дрянь. Из бочки, которая, видно, стояла где-то под дождём, пока не пришло время заливать.

Они посмотрели друг на друга.

— Ничья, — сказал Прохоров.

— Ничья, — согласился Колька.

— Значит, я тебя Колькой зову, а ты меня Митяем. По-простому. — Прохоров ухмыльнулся. — Ну что, Колька. Паять умеешь или только спорить?

Паяльная лампа у Митяя нашлась в ЗИСе, в железном ящике под сиденьем. Там же нашлись паяльник, кусок олова, баночка канифоли, моток медной проволоки, набор гаечных ключей, завёрнутый в промасленную тряпку, и ещё много такого, о чём Колька не стал спрашивать.

— Запасливый я, — объяснил Митяй. — Шофёр без запаса — что баба без языка. Жить можно, а скучно.

— А ЗИС твой чего стоит?

— Мой не стоит. Мой на ходу. — Митяй похлопал ЗИС по крылу. — Бензовоз я. Бензовоз без бензина. Слыхал такое? Вот и стоит. Жгутов из меня все капли выжал по другим машинам. Мне самому на двадцать вёрст осталось.

Лампу разожгли на пне, подальше от машин. Митяй поставил на неё котелок с водой. Когда вода закипела, Колька опустил в неё поплавок, придерживая пассатижами.

Из поплавка пошла тонкая цепочка пузырьков. Из одного места, у самого шва.

— Вот она, — сказал Колька.

— Вижу, — сказал Митяй.

Колька подержал поплавок в кипятке, пока из дырки не перестало пузырить: бензин внутри выкипел, ушёл паром. Потом вытер поплавок насухо, дал остыть. Митяй тем временем нагрел на лампе паяльник.

— Давай я, — сказал Митяй. — У меня рука набитая.

— Давай я. У меня глаз моложе.

Митяй подумал и отдал паяльник.

Колька ткнул жалом в канифоль, в олово, и положил на шов одну каплю. Маленькую, с булавочную головку. Олова он пожалел нарочно. Лишнее олово — лишний вес, и поплавок опять утонет, только теперь целый.

Митяй внимательно смотрел ему на руки.

— Мало, — сказал он.

— Хватит. Больше потянет.

Митяй промолчал. Колька опустил поплавок в холодную воду. Пузырей не было. Поплавок лёг на воду и держался, как утка.

Потом они продули жиклёр, прочистили иглу, промыли камеру бензином, отстоянным от ржавчины через тряпку. Колька выставил уровень, подогнув язычок поплавка ногтем, и собрал. Митяй поставил карбюратор на место.

Сенька крутанул ручку. Хлебовозка схватила, прокашлялась, выпустила последний чёрный клуб и заработала ровно, чисто, без чада.

Сенька стоял и улыбался во весь рот.

— Работает, — сказал он.

— Работает, — согласился Митяй. — Ты, Сенька, бензин-то через тряпку лей. Через тряпку, понял? А то опять.

Из фургона вылез сержант-хлебопёк, небритый, толстый, в муке по локти. Посмотрел на ровно работающий мотор, ушёл обратно и вернулся с двумя буханками. Одну сунул Кольке, другую Митяю.

— Премия, — сказал сержант.

Хлеб был ещё тёплый. Колька отломил горбушку, и так пахнуло, что у него закружилась голова, как вчера от махорки.

— Ну, тракторист, — сказал Митяй, жуя. — Где паять выучился?

— В МТС.

— В МТС, — кивнул Митяй. — Понятно. Ну, пойдём, МТС. У нас ещё ЗИС с мостом и полуторка без колеса.

С ЗИСом провозились до темноты и не закончили. У полуторки на чурбаках была не просто спущена резина, а смят обод. Колька хотел его выправить кувалдой, но кувалды в колонне не нашлось, и он пошёл к Жгутову спросить, нельзя ли снять колесо с разбитой машины в канаве у дороги. Жгутов выслушал, посмотрел на Кольку и сказал: «Можно». Больше ничего не сказал. Но Колька заметил, что сказал он это не так, как днём у жерди.

Весь следующий день они с Митяем ходили от машины к машине. У одного ЗИСа Колька по стуку нашёл треснувшую опору двигателя. У автобуса Митяй по запаху нашёл течь масла в картер, которую никто, кроме него, не учуял. Спорили они на каждой машине, каждый раз громко, и каждый раз Сенька бегал смотреть, кто победит. Побеждали по очереди. Под конец дня к ним уже подходили просто так, послушать.

— Как два деда, — сказал Гришка восхищённо. — Ей-богу. Как два деда на завалинке.

К вечеру на ходу было девять машин из одиннадцати. Жгутов пришёл, посмотрел и ушёл.

Котелок у Митяя был не котелок, а ведро. Он поставил его на костёр в овражке, на дне, где огня сверху не видно, и сыпанул туда пшена, которое выменял у хлебопёков неизвестно на что. Колька добавил бабы Настиных яиц, накрошил огурцы. Митяй развязал тряпицу, и в ней оказался шмат сала с ладонь толщиной.

— Сало у шофёра должно быть всегда, — сказал Митяй. — Это как запаска. Может, и не понадобится, а без неё никак.

Вокруг костра сидели Гришка, Сенька, Никифоров и ещё несколько бойцов из колонны. Ели из котелков, из крышек, кто из чего. Кулеш вышел густой, с дымком, жирный от сала, и Колька ел его так, как не ел ничего с того дня, когда ему было на самом деле двадцать один год.

— Ты откуда, Колька? — спросил Митяй. — Рязанский, говорили?

Колька перестал жевать.

Про Рязанщину он помнил ровно одну деревню. Ту, где три года назад купил мотор у мужика с огородом.

— Из-под Солотчи.

— Солотча! — обрадовался Митяй. — Так у меня там кум! Ты с какого конца?

— С того, где мельница.

— Какая мельница? Нету там мельницы.

— Была.

— Сгорела, что ли?

— Сгорела, — сказал Колька.

Митяй посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. Потом полез ложкой в ведро.

— Бывает, — сказал он. — Мельницы, они такие. Горят.

Потом Митяй рассказывал про финскую. Про мороз, от которого масло в картере становилось, как сапожная вакса, и мотор приходилось греть костром снизу, а потом бегать вокруг машины с ведром снега на случай, если займётся. Про то, как его однажды ночью посадили возить генерала.

— Генерал сел, — рассказывал Митяй, — и говорит: вези меня, Прохоров, на командный пункт. И заснул. А ночь, снег, дорог нету, одни финские указатели, и те по-фински. Я и поехал. Еду час, еду два. Гляжу — окопы. Чьи, не пойму. Проехал вдоль них тихонько. Никто не стреляет, спят все. Развернулся, еду обратно. Под утро гляжу — наш КП. Генерал проснулся, потянулся и говорит: спасибо, Прохоров, тихая была дорога, выспался. Я говорю: служу трудовому народу. А сам думаю: знал бы ты, генерал, по чьей дороге мы с тобой ночью катались.

Сенька смеялся так, что уронил котелок. Гришка ржал, держась за раненую руку. Даже Никифоров улыбнулся в усы.

Потом молодые расползлись спать, под машины, на ветки. Никифоров ушёл последним, молча кивнув. У костра остались двое.

Митяй подбросил хвороста. Огонь осел, стало темно и тихо. Где-то далеко на западе опять ворчало.

— Ты, Колька, не обижайся, — сказал Митяй, не глядя на него. — Ты говоришь, как мужик моих годов. И смотришь так же. И руки у тебя не молодые. Паяешь, как я паяю. Поплавок по звуку определяешь.

— Контузия, — сказал Колька.

— Контузия дураками делает, а не умными. Я на финской видал контуженных. — Митяй поворошил угли. — Мельница эта ещё. Девяносто второй какой-то.

Колька ничего не ответил. Отвечать было нечего.

Митяй помолчал.

— А, — сказал он наконец. — Не моё это дело. Ты мне одно скажи. Ты наш?

— Наш, — сказал Колька.

— Ну и всё. — Митяй кивнул, будто поставил точку. — Остальное меня не касается. Я, Колька, в людях разбираюсь. На финской научился. Там кто чужой, сразу видать было. Ты не чужой. Странный ты, это да. Ну так и я странный. Меня баба моя всю жизнь странным зовёт. У меня три девки, и две старшие в неё, командуют.

Он засмеялся тихо, в кулак, чтобы не разбудить молодых.

Из темноты к костру вышел Жгутов. Постоял, посмотрел на них, потом сел на корточки и протянул руки к огню. Руки у него были худые, с обгрызенными ногтями.

— Завтра с темнотой выходим, — сказал он. — Все девять.

— Так точно, — сказал Митяй.

— Шофёр. — Жгутов повернулся к Кольке. — Пойдёшь головным.

— Почему я, товарищ капитан?

— Майор просил, — сказал Жгутов. — Я не просил. Я тебе пока не верю, шофёр. Но майору верю, а майор тебе верит. И за два дня ты мне четыре машины на ход поставил. Вместе с Прохоровым.

— Три, — сказал Митяй. — Четвёртую я сам.

— Три, — согласился Жгутов. — Всё равно много.

Он встал, кивнул и ушёл в темноту так же тихо, как пришёл.

— Строгий, — сказал Митяй с уважением.

— Правильный, — сказал Колька.

— Одно и то же, — сказал Митяй и зевнул. — Ладно, иди спи, головной. Я посижу. Мне в мои года много не надо.

— А спор? Ничья же.

— Ничья, — согласился Митяй. — Иди, Колька. Иди. Молодым спать положено.

Колька не стал спорить. Он забрался под полуторку, на еловые лапы, подложил под голову скатку и лёг. Над головой был задний мост, тёмный, пахнущий маслом и железом. Колька посмотрел на него.

Потом вылез, принёс от кордона два берёзовых чурбака и подсунул под мост с обеих сторон.

— Ты чего это? — спросил от костра Митяй.

— Техника безопасности, — сказал Колька.

— Чего?

— Ничего. Спокойной ночи, Митяй.

И уснул сразу, как засыпают только в двадцать один год.