Глава 4

Две ночи колонна шла на восток.

Колька вёл её головным. Фары не зажигали. Днём стояли в лесу, под деревьями, накрыв машины ветками, а с темнотой выползали на дорогу и тянулись одна за другой, как слепые за поводырём. Поводырём был Колька. Он ехал на второй, иногда на третьей, смотрел на полосу неба между верхушками и слушал, как сзади в темноте рычат восемь моторов. По звуку он уже знал каждый. Хлебовозка Сеньки теперь шла ровно. У санитарного автобуса стучал клапан. Митяев ЗИС басил, как сам Митяй.

К утру двадцать третьего ЗИС замолчал.

Колонна стояла в сосняке у ручья. Митяй вылез из кабины, постучал по баку костяшками и сказал:

— Всё. Приехали.

Жгутов собрал шофёров у своего штабного ЗИСа. Там, на подножке, лежала немецкая карта, придавленная камнем.

— Сколько у кого?

Шофёры отвечали по очереди. Выходило плохо. У кого на десять вёрст, у кого на пять. У зенитки на донышке. У автобуса больше всех, на тридцать, но автобус один раненых не вывезет.

Жгутов долго смотрел на карту.

— До Соловьёва сорок, — сказал он. — Если по прямой. По прямой мы не пойдём.

Все молчали. Потом Митяй кашлянул.

— Товарищ капитан. Разрешите.

— Говори, Прохоров.

— Склад тут был. ГСМ. У разъезда. — Митяй нагнулся над картой, повёл толстым пальцем. — Вот тут, если по-немецки. Я там шестнадцатого числа заливался. Две цистерны стояли, здоровые, в землю вкопанные наполовину. Насосная. Бочки. Весь район с него заправлялся.

— Сколько отсюда?

— Вёрст десять. Лесом.

— А сейчас там кто?

Митяй пожал плечами.

— Шестнадцатого наши были. А сейчас двадцать третье.

Жгутов свернул карту.

— Никифоров. Лобода. Сходите посмотрите. Тихо. Только посмотреть.

Никифоров и Лобода вернулись к вечеру. Лобода, заряжающий из жгутовской батареи, здоровенный полтавчанин с руками, как у грузчика, говорил за двоих. Никифоров только кивал.

— Немцы там, товарищ капитан. Тыловые. Машины у них, три грузовых, одна легковая, открытая такая, коробка на колёсах. И бензовоз. Сливают наш бензин из цистерн в бочки, грузят и увозят. Ночуют в конторе, у насосной. Человек пятнадцать. На въезде пулемёт за мешками. Двое часовых ходят кругом.

— Бензовоз полный?

— А кто ж его знает. Вечером подъехал, стоит.

Жгутов подумал.

— Бочки нам без толку, — сказал он. — Бочки на руках не унесём. Машину надо. Их машину.

Он посмотрел на Кольку.

— Шофёр. Немецкую машину поведёшь?

— Поведу.

— Откуда знаешь?

Колька мог бы рассказать. Про клуб, про ребят, которые пять лет восстанавливали «Опель-Блиц» из ржавого кузова, найденного в болоте под Великими Луками. Про то, как он неделю перебирал этому «Блицу» коробку, лёжа на бетонном полу, и материл немецких инженеров вместе с их точностью. Про то, как потом на фестивале сделал на нём три круга по полю, а ребята бежали рядом и снимали на телефоны.

— Машина, товарищ капитан, она и у немцев машина, — сказал Колька.

Жгутов посмотрел на него так, будто услышал не то, что Колька сказал, а то, что он подумал. Потом кивнул.

— Прохоров, Никифоров, Лобода. Ляхов с пулемётом. И шофёр. Выходите в полночь.

До полуночи оставалось часов пять, и Колька потратил их на полуторку. Долил воды, проверил колышки в радиаторе. Колышки сидели намертво, разбухшие, почерневшие. Мыло на бачке держало. Задний тормоз по-прежнему не держал, и Колька пообещал ему, что займётся им, как только вернётся.

Гришка ходил за ним по пятам.

— Возьми меня, Колька.

— Не возьму.

— У меня рука почти зажила. Гляди. — Гришка пошевелил пальцами, торчащими из бинта, и побелел.

— Вижу. Не возьму.

— А кто за тобой присмотрит? Ты ж контуженный. Забудешь, куда шёл.

— Митяй присмотрит.

— Митяй сам старый. — Гришка понизил голос. — Он, говорят, на финской генерала к финнам возил.

— Не к финнам, а мимо.

— Всё равно.

Майор позвал его из кузова, когда уже стемнело.

— Бирюков.

Колька подошёл к борту.

— Героя не изображай, — сказал майор. — Мне машина нужна, а не ордена твои. Пригони бочку с бензином и возвращайся. Понял?

— Понял, товарищ майор.

— Ни черта ты не понял. — Майор помолчал. — Вернись, Колька. Без тебя меня до Соловьёва никто не довезёт. Жгутов мужик хороший, только он артиллерист. Он меня по кочкам растрясёт.

— Вернусь, товарищ майор.

Майор кивнул и отвернулся к борту.

Ляхов оказался сержантом, командиром орудия, у которого больше не было орудия. Молодой, горбоносый, неразговорчивый. Ручной пулемёт он нёс на плече, как весло, и диски в сумке берёг, как Митяй берёг сало.

Шли лесом. Митяй вёл. В темноте он шёл неожиданно тихо для своей ширины и ни разу не сбился.

— Откуда дорогу знаешь? — шёпотом спросил Колька.

— Шестнадцатого заливались, говорю. Три часа в очереди стояли. Мы с ребятами в деревню бегали, за разъездом. Там самогон у одной бабки. — Митяй вздохнул в темноте. — Хороший был самогон. Через дыру бегали. В заборе. Сзади.

— В каком заборе?

— Вокруг склада. Спереди колючка, а сзади доски. Гнилые. Там одну доску вынь, и ты уже на складе.

— Митяй, — сказал Колька с чувством. — Ты мне теперь как родной.

— Самогону захотел?

— Дыру.

Склад открылся за лесом неожиданно, сразу. Поляна, насыпь железнодорожной ветки, приземистая насосная из красного кирпича, контора рядом. Две цистерны, как Митяй и говорил, горбами торчат из земли. У ворот мешки с песком, и за мешками темнеет пулемёт. Машины стоят в ряд у забора.

Бензовоз стоял с краю. Колька узнал его по очертаниям раньше, чем разглядел. Высокая кабина, тупой нос, на решётке радиатора что-то блеснуло в свете луны. Молния.

«Блиц», — подумал Колька и почувствовал, как у него внутри что-то радостно дрогнуло. Это было неправильно и неуместно. И всё равно дрогнуло.

Легли на опушке. Ляхов с Никифоровым остались на насыпи, откуда ворота как на ладони. Колька, Митяй и Лобода поползли вдоль забора.

Часовые шли по кругу. Один с одной стороны, другой с другой. Встречались у ворот, говорили два слова, закуривали и расходились. Колька лежал в траве у задней стены и считал. На полный круг у часового уходило минут шесть.

Доска в заборе вынулась легко, как Митяй и обещал. Влезли по одному.

Внутри пахло бензином так густо, что щипало глаза. Под ногами хлюпало: немцы проливали, когда сливали из цистерн, и не очень-то берегли. От конторы доносился храп и чьё-то сонное бормотание. Где-то за стеной тикали часы.

Часовой вышел из-за насосной, когда они были на полпути к бензовозу.

Молодой, в пилотке, с карабином на плече. Он шёл неторопливо, глядя себе под ноги, и насвистывал. Колька успел подумать, что свистеть на посту, наверное, у них тоже запрещено.

Потом часовой поднял голову.

Колька был в двух шагах. Он не думал, что делает. Об этом раньше думали за него, давно, на другой войне, а он с тех пор только забывал. Оказалось, ничего не забыл. Ладонь на рот, колено, рывок вниз, в тень насосной. Часовой дёрнулся несколько раз и затих. Карабин Колька поймал на лету, чтоб не звякнул.

Лобода смотрел на него круглыми глазами.

— Тихо, — одними губами сказал Колька.

Митяй не сказал ничего. Он только снял с плеча свою сумку и вытащил оттуда гаечный ключ на тридцать два, длиной в локоть.

Колька постучал по цистерне бензовоза костяшками.

Звук был глухой, тупой, будто стучишь по земле. Полная. Под завязку.

Кабина была не заперта. Колька влез, сел за руль. Руль большой, тонкий, чужой. Приборная доска аккуратная, как у всего немецкого, со стрелками и надписями. Педали на своих местах. Рычаг коробки длинный, из пола, с чёрным шаром. Ключа в замке не было.

Этого Колька и ждал.

Он лёг на сиденье, сунул руку под доску, нащупал замок зажигания и провода к нему. Провода у немцев были аккуратные, в оплётке, с бирками. Колька не видел бирок, но и не надо было. Он помнил. Нужный провод он перерезал перочинным ножом, зачистил зубами, скрутил с другим. На доске тихо засветилась лампочка.

Кнопка стартера была тут же, на доске. Колька не стал её нажимать. Рано.

— Митяй, — позвал он шёпотом.

Митяя у кабины не было.

Колька высунулся. Митяй стоял у большой вкопанной цистерны, у крана, и крутил его. Кран поддавался туго. Потом забулькало, и по земле, по ложбинке, потекло чёрное, блестящее под луной. Вниз. К воротам. К конторе.

Митяй вернулся к кабине, вытирая руки о гимнастёрку.

— Чтоб им не досталось, — объяснил он шёпотом. — Мне этот склад с шестнадцатого числа, может, как родной. А теперь пусть горит.

— Когда подожжём?

— А Лобода гранату кинет, как поедем. Я ему сказал.

— Митяй, — сказал Колька. — Ты голова.

— Шофёру без запаса нельзя, — ответил Митяй. — Я тебе говорил.

Из-за насосной вышел второй часовой.

Он шёл быстро, не так, как первый. Остановился. Потянул носом. Посмотрел на бегущую по канаве чёрную струю, на открытый кран. Сдёрнул с плеча карабин и открыл рот, чтобы крикнуть.

Митяй шагнул из-за кабины и ударил его ключом на тридцать два. Коротко, без замаха, как бьют по заржавевшей гайке, которую надо сорвать с первого раза. Немец осел.

Митяй посмотрел на ключ, потом на немца.

— Сорвал, — сказал он негромко. И перекрестился.

Но немец успел. Не крикнуть, а только выдохнуть, сдавленно. И у конторы кто-то сонно спросил: «Ганс?»

— Садись, — сказал Колька.

Митяй полез в кабину с правой стороны. Лобода вскочил на подножку и уцепился за зеркало. Колька нажал кнопку стартера.

Стартер взвыл, и шесть цилиндров схватили почти сразу, ровно, с тем мягким низким рокотом, по которому Колька узнал бы «Блиц» из тысячи машин. Он выжал сцепление, нашёл первую. Не туда. Рычаг был длинный, ход у него был другой. Нашёл. Бензовоз тронулся.

У конторы распахнулась дверь. Кто-то выскочил в белом нижнем белье и заорал. Пулемёт у ворот развернулся на звук.

С насыпи ударил ДП Ляхова. Короткими, по три, как на стрельбище. Пулемёт за мешками замолчал на полуслове.

Колька вывел бензовоз на прямую к воротам. Ворота были закрыты шлагбаумом, простой жердью на рогатинах. Это его не беспокоило. Беспокоило другое. Из-за конторы, воя мотором, выскочил немецкий легковой вездеход, открытый, угловатый, как корыто на колёсах, и встал прямо в воротах, поперёк. За рулём сидел немец в нижней рубахе. Второй стоял рядом с ним и поднимал автомат.

— Колька! — заорал Митяй.

Колька видел. Он видел угловатый зад машины, где у неё стоял мотор, и заднее колесо под ним. И не стал тормозить.

Если бить в середину, в дверь, тяжёлый «Блиц» упрётся, машины сцепятся, и они встанут в воротах двумя мишенями. Бить надо было в корму. Под углом, в заднее колесо, чтобы лёгкую машину развернуло вокруг передка и отбросило в сторону.

Колька довернул руль на полоборота и ударил.

Удар вышел глухой и тяжёлый. «Блиц» дёрнулся. Вездеход крутанулся на месте, как волчок, отлетел в сторону, ударился о столб ворот и лёг на бок. Автоматчика выкинуло куда-то в темноту. Колька проломил шлагбаум, почти не почувствовав его, и вывел бензовоз на дорогу.

— Лобода! — крикнул Митяй.

Лобода, висевший на подножке, извернулся, выдернул из-за пояса гранату и швырнул её назад, через плечо, в чёрную лужу у ворот.

Сначала ничего не было. Потом сзади вздохнуло, огромно и мягко, как вздыхает печь, когда открываешь заслонку. Кабину залило оранжевым. По канаве, по той самой чёрной струе, огонь побежал назад, вверх, к цистернам, быстро, как живой.

Через цистерну бензовоза в кабину стучало. По ним стреляли вдогонку. Потом что-то звякнуло совсем рядом, и в кабине резко запахло бензином.

— Пробили, — сказал Митяй, высунувшись. — Сзади течёт. Мыло есть?

— Нету!

— Эх ты, шофёр.

У насыпи Колька притормозил. Ляхов и Никифоров скатились вниз, Ляхов закинул пулемёт на цистерну, в узкий проход у горловины, и полез следом. Никифоров вскочил на вторую подножку. Колька дал газу.

За спиной у них, над лесом, над разъездом, над всей немецкой картой медленно, с достоинством поднялось огромное рыжее облако, и только потом, через секунду, пришёл звук. Тяжёлый, долгий, такой, что задрожало стекло в кабине.

— Цистерна, — сказал Митяй. — Первая. Сейчас вторая пойдёт.

Пошла и вторая.

Дорогу Колька не знал. Дорогу знал Митяй.

— Прямо, — говорил Митяй, высунувшись в окно и глядя вперёд, в темноту. — Прямо. Сейчас яма будет, бери правее. Правее, говорю! Так. Теперь прямо. Сейчас мостик, он кривой, левым колесом к краю.

Колька гнал по лесной дороге без фар, под сорок, а то и под пятьдесят. «Блиц» слушался. Тяжело, мягко, с раскачкой, как тяжёлый корабль, но слушался. Руль у него был лёгкий, куда легче, чем у полуторки. Мотор тянул. Колька чувствовал машину спиной и ладонями, каждую кочку, каждый крен цистерны, в которой тяжело ворочался бензин.

Раньше, на ночных этапах, дорогу ему читал штурман по легенде. Сейчас читал Митяй, и Колька подумал, что штурман из Митяя вышел бы золотой. Он даже на миг представил Митяя в шлеме с гарнитурой и чуть не засмеялся.

— Сзади, — сказал с подножки Никифоров.

Колька глянул в зеркало. Далеко позади, на дороге, прыгали два тусклых огонька. Маскировочные фары с прорезями. Машина. Может, вездеход, может, мотоцикл с коляской. Кто-то из немцев оказался упрямым.

— Догонит? — спросил Митяй.

— По такой дороге? Догонит. Он лёгкий.

— Ляхов из пулемёта…

— В темноте, с цистерны, на ходу? — Колька мотнул головой. — Митяй. Развилка впереди есть?

Митяй подумал.

— Есть. С версту. Налево на Липки, прямо на Соловьёво.

— Нам куда?

— Нам на Соловьёво.

— Значит, нам налево, — сказал Колька.

До развилки Колька гнал так, что Лобода на подножке молился вслух, мешая бога с матерью. На развилке он заложил «Блиц» налево, прокатился метров пятьдесят по колее под деревья, в самый лес, и заглушил мотор.

Стало тихо. Только тикал горячий мотор, да с цистерны капало.

Огоньки приближались. Колька слышал мотор. Мотоцикл. Мотоцикл с коляской, на полном газу. Вот он у развилки. Вот сбавил ход. Колька перестал дышать.

Мотоцикл постоял секунду, рыча на холостых. Потом взревел и пошёл прямо. На Соловьёво.

Тусклые огоньки мелькнули за деревьями и пропали. Звук мотора стал тише, ещё тише и растворился в лесу.

— Он подумал, мы прямо поехали, — сказал Митяй медленно. — Потому что прямо нам и надо.

— Ну да.

— Хитрый ты, Колька.

— Тракторист, — сказал Колька.

Митяй хмыкнул.

— Мы теперь его догонять будем? Он же перед нами, на нашей дороге.

— Не будем. Он доедет до первого поста, поймёт, что обогнал, и повернёт обратно. А мы подождём и поедем за ним. Когда повернёт, мы услышим.

Они подождали. Минут через двадцать мотоцикл пронёсся обратно, к разъезду, где небо всё ещё было рыжим. Колька подождал, пока стихнет, и только потом вылез посмотреть на цистерну.

Дыр было две, обе в нижней трети. Из одной сочилось, из другой текло ровной струйкой.

Колька полез в карман галифе и достал два ольховых колышка.

Митяй смотрел на него, открыв рот.

— Ты их с собой носишь?

— С того дня. На всякий случай.

— Шофёру без запаса нельзя, — сказал Митяй с глубоким уважением, как будто это Колька ему сказал, а не он Кольке.

К колонне они выехали, когда уже светало. У ручья, в сосняке, их ждали. Никто не спал.

Колька завёл «Блиц» под сосны, рядом с полуторкой, и заглушил мотор. Выбрался из кабины. Ноги затекли. Руки пахли бензином и немецким табаком, и ещё чем-то, о чём он не хотел думать.

Подошёл Жгутов.

Он обошёл бензовоз кругом, медленно. Посмотрел на молнию на решётке. На вмятину на бампере. На колышки в цистерне. Постучал по цистерне кулаком, послушал.

Потом повернулся к Кольке.

— Бирюков, — сказал Жгутов.

Колька вытянулся.

— Я, товарищ капитан.

— Сколько?

— Почти полная, товарищ капитан. Две дырки, заткнул. Потеряли немного.

— Склад?

— Нет больше склада, — сказал Митяй. — Сгорел. Совсем.

— Видели, — сказал Жгутов. — Отсюда видели. Полнеба.

Он постоял ещё, глядя на Кольку. Потом сказал:

— Заправляй машины, Бирюков. Все девять. Прохоров, помоги ему.

И ушёл.

Колька стоял и смотрел ему вслед. Митяй подошёл сзади и хлопнул его по плечу ладонью-лопатой.

— По фамилии, — сказал Митяй. — Слыхал? Не «шофёр». По фамилии назвал. — Он подмигнул. — Это, Колька, у такого, как Жгутов, всё равно что орден.

Заправляли долго. Шланг у «Блица» был свой, немецкий, с краном, и Митяй сначала долго ругался на кран, а потом долго им восхищался. Заправили всех, до последней машины. Митяй по такому случаю хотел залить свой бензовоз полностью, из бензовоза в бензовоз, и только Жгутов его остановил.

— «Опель» не бросаем, — сказал Жгутов. — Он у нас теперь самый ценный. Кто поведёт?

— Я поведу, — сказал Митяй.

ЗИС его отдали Ляхову. Командир орудия без орудия, оказалось, до армии два года возил на ЗИСе кирпич. Митяй сдавал ему машину долго, с наставлениями, как выдают замуж дочь.

Он влез в кабину «Блица», сел, покрутил руль. Выжал сцепление, дёрнул рычаг. Рычаг не пошёл. Митяй дёрнул сильнее. Коробка скрежетнула на весь лес.

— Не так, — сказал Колька снизу. — Вторая у него не там. Вот тут первая, тут вторая. Вот схема, на доске.

— По-немецки схема.

— Там цифры. Цифры, Митяй, они и у немцев цифры.

Митяй посмотрел на схему, на Кольку, опять на схему. Выжал сцепление, поставил первую. Бензовоз дёрнулся и заглох.

— Фриц, — сказал Митяй машине с чувством. — Фриц ты и есть.

Так «Блиц» стал Фрицем.

Через полчаса Митяй на нём уже ездил. Кругами, по поляне, под общий хохот, и материл его по-русски, а коробку почему-то по-немецки, одним-единственным словом. Где Митяй его выучил, он так и не сказал.

Майор Рудаков лежал в кузове полуторки. Жар у него за эти дни спал. Фельдшер сказал, что ноги, может быть, и сохранят, если довезут. Майор смотрел, как Митяй катается на «Фрице», и улыбался краем рта.

Жгутов подошёл к полуторке. Постоял у заднего борта.

— Ну что, капитан, — сказал майор, не поворачивая головы. — Шофёр у меня как все шофёры?

Жгутов ответил не сразу.

— Нет, товарищ майор, — сказал он наконец. — Не как все.

Майор кивнул и закрыл глаза.

Колька этого разговора не слышал. Он в это время стоял на коленях у заднего колеса полуторки, подложив под мост чурбак, и смотрел на тормозной барабан. Задний, левый. Тот самый.

Надо было его, наконец, перебрать.