Глава 5

Колодки Колька снял ещё у кордона, с полуторки, которую Жгутов в конце концов велел бросить. Снял тихо, без спроса, и три дня возил в кабине, завёрнутыми в тряпку. Митяй это видел и одобрил молча: шофёру без запаса нельзя.

Утром двадцать пятого, на дневке в ельнике, дошли руки и до них.

Колька подкопал ямку под задним колесом, подложил под мост два чурбака, домкрат поставил только третьим, для порядка. Снял колесо. Снял барабан. Колодки внутри были чёрные и блестящие, как сапог: из-под сальника полуоси потекло масло и пропитало накладки насквозь. Такие колодки тормозить не могут. Они могут только делать вид.

Он поставил новые, то есть старые, с брошенной машины, но сухие. Протёр барабан изнутри тряпкой, смоченной бензином. Бензин теперь был, Колька лил его не жалея, и это было почти неприлично приятно. Подтянул сальник. Отрегулировал тягу. Надел барабан.

Оставалось поставить колесо и затянуть гайки.

Колька затягивал их крест-накрест, последнюю, и вдруг остановился с ключом в руке.

Задний тормозной барабан. Там, в марте, в гараже, он собирался сделать ровно это. Лёг, взял ключ на двадцать два. Не успел.

Здесь успел.

Он затянул гайку до конца, до хруста в запястье, и некоторое время сидел на корточках у колеса, ни о чём особенно не думая. Потом вытащил чурбаки, опустил машину и пошёл мыть руки.

— Чего улыбаешься? — спросил Гришка у ручья.

— Тормоза сделал.

— И всё?

— И всё.

Гришка посмотрел на него с подозрением. Для Гришки тормоза были поводом ругаться, а не улыбаться.

В ельнике стояли весь день.

Это была странная жизнь, и Колька быстро к ней привык. Ночью едешь, днём стоишь. Днём спят вповалку, в тени под машинами, чинят, стирают в ручье портянки, штопают гимнастёрки, кто чем может. Курят в кулак, хотя сверху дыма от махорки никакой лётчик не увидит. Раненые лежат под автобусом на ветках, и толстый фельдшер ходит между ними, ругается и меняет бинты, отстирывая старые в том же ручье, чуть ниже по течению.

Колька попробовал побриться. Митяй дал ему свою бритву, опасную, с костяной ручкой, и обмылок. Колька по привычке намылил щёки, подбородок, шею, как намыливал их тридцать лет каждое утро. Поднёс бритву. Посмотрел в осколок зеркала.

Брить было нечего. Над губой торчал белёсый пушок, на подбородке три волосинки.

Гришка, наблюдавший за этим с большим интересом, начал смеяться ещё до того, как Колька опустил бритву.

— Ты чего бреешь-то, Колька? Ты ж голый, как коленка!

— Для порядка.

— Для порядка! — Гришка аж присел. — Митяй, слышь! Он для порядка бреется!

— Правильно бреется, — сказал Митяй, не поднимая головы от котелка. — Бриться надо смолоду. А то вырастет борода, как у меня, и что с ней делать? Её же не видно, её только чесать можно.

Колька добрил три волосинки, вытер бритву и вернул Митяю. Лицо в осколке зеркала было глупое и очень молодое.

После обеда майор Рудаков потребовал карты.

Карты нашлись у Гришки, засаленные, мягкие, как тряпочки, без бубнового туза, которого заменял клочок газеты с нарисованным карандашом ромбиком. Играли в дурака, на щелбаны. Майор сидел в кузове, привалившись к борту, Гришка на колесе, карты раскладывали на ящике.

Майор проиграл три раза подряд.

Гришка сидел и смотрел на майорский лоб с ужасом.

— Бей, — сказал майор.

— Товарищ майор…

— Бей, говорю. Выиграл — бей. Это приказ.

Гришка зажмурился и щёлкнул. Легко, будто муху сгонял.

— Это что? — спросил майор с отвращением. — Это щелбан? Ты меня что, гладишь? Бей как положено, красноармеец.

Гришка вздохнул, оттянул палец и щёлкнул как положено. Звук вышел звонкий. У майора заслезились глаза.

— Вот, — сказал майор удовлетворённо. — Вот теперь правильно. Сдавай.

Четвёртую партию майор выиграл. Щёлкнул он Гришку один раз, но так, что Гришка слетел с колеса в траву, а вся колонна, собравшаяся посмотреть, повалилась от хохота. Жгутов прошёл мимо, посмотрел и ничего не сказал. Но Колька видел, что он замедлил шаг.

Корову нашёл Лобода.

Он пошёл за хворостом, а вернулся с коровой. Пёстрая, рыжая с белым, с обломанным рогом, корова шла за ним по пятам, как собака, и иногда подталкивала его мордой в спину.

— Колхозная, — объяснил Лобода, сияя. — Бирка на ухе. Отбилась, видать, от стада. Их сейчас на восток гонят, со всей Смоленщины. А она, бедная, в лес ушла и вымя вон какое. Не доили её дня три. Ей же больно.

Он подставил каску, сел на корточки и принялся доить. Доил он ловко, в две руки, мерно, так что молоко звенело о железо. Корова стояла смирно и благодарно вздыхала.

Вокруг собралась вся колонна.

— Раненым, — сказал фельдшер, отнимая у Лободы полную каску. — В первую очередь раненым.

Майору Рудакову отнесли первому. Майор теперь сидел, прислонившись к борту. Жар у него спал, ноги, по словам фельдшера, выглядели терпимо. Он выпил молоко медленно, до дна, не отрываясь. Потом вытер губы.

— У немцев бензин добыли, — сказал он. — В лесу корову. Хорошо воюем, капитан.

Жгутов, стоявший рядом, на корову смотрел без всякого удовольствия.

— Корову в колонну не возьмём, — сказал он.

— Товарищ капитан, — сказал Лобода. — Молоко же. Раненым.

— Она за машинами не успеет.

— Успеет, товарищ капитан. Мы ночью и так пешком идём. Я её к хлебовозке привяжу, она у меня пойдёт.

Жгутов посмотрел на Лободу. Потом на майора. Майор пожал плечами.

— До первого колхозного стада, — сказал Жгутов. — Встретим стадо, сдашь. Под расписку.

— Есть под расписку! — просиял Лобода и тут же, не отходя, назвал корову Зорькой.

Колька подумал, что расписку за корову в сорок первом году, в лесу, в окружении, может потребовать только Жгутов. И что именно поэтому Жгутову стоит верить.

Перед выходом Жгутов подозвал Кольку к своей машине. На подножке лежала немецкая карта.

— Смотри, Бирюков. Мы здесь. Соловьёво здесь. Дорог две. Нижняя короче, вдоль ручья. Верхняя по гриве, в обход, на восемь вёрст длиннее. Которая?

Колька нагнулся над картой. Немецкая карта была хорошая. Горизонтали, болота, отдельные сараи. Он посмотрел на нижнюю дорогу, на то, как близко к ней подходят синие штрихи болота. Посмотрел на небо, на тучи с запада.

— Верхняя, товарищ капитан.

— Почему?

— Нижняя по низине. Если дождь пойдёт, мы там все сядем. По гриве песок. Там хоть в потоп проедем.

Жгутов свернул карту.

— Я тоже так думаю, — сказал он и ушёл отдавать приказы.

Колька постоял у подножки. Жгутов первый раз спросил его не про машину.

Ночью шли медленно. Впереди Колька на полуторке, за ним хлебовозка Сеньки, за хлебовозкой на верёвке Зорька, а за Зорькой всё остальное.

Скорость моторизованной колонны определяла корова. Колька поймал себя на том, что сбрасывает газ, когда Зорька начинает недовольно мычать.

Под утро дорога вышла к шоссе.

Шоссе было настоящее, мощёное, серое под луной, и по нему шли немцы. Колька понял это ещё издали, по звуку. Моторы, много, ровный гул, и тусклые огоньки с прорезями, как кошачьи глаза, ползущие вереницей справа налево.

Колонна встала в кустах метрах в ста от дороги. Жгутов прошёл вперёд, лёг у обочины с биноклем и лежал долго.

Вернулся он хмурый.

— Идут одна за другой, — сказал он. — Промежуток минуты три, четыре. Нам на переезд десяти машин нужно минут двенадцать. Если по одной, с интервалом, каждую увидят. Если все сразу, увидят все сразу. Ждать до рассвета нельзя. Рассветёт, нас с дороги как на ладони видно.

Все молчали. Потом Митяй кашлянул.

— Товарищ капитан. А если не прятаться?

Жгутов посмотрел на него.

— Фриц у нас немецкий, — объяснил Митяй. — Фары у него немецкие, с прорезью. Он пойдёт первым, мы за ним, все с узкими щёлками, как у них. Пойдём спокойно, не торопясь. Кто в темноте разглядит, что там за машины? Колонна и колонна. У немцев вон тоже наших машин полно, трофейных.

Жгутов подумал. Посмотрел на Кольку.

— Бирюков?

— Может пройти, — сказал Колька. — Если спокойно. Если никто не побежит.

— А корова? — спросил Сенька.

Все посмотрели на Зорьку. Зорька жевала.

— Корова пойдёт как корова, — сказал Жгутов. — У немцев тоже коровы есть.

Так и сделали.

Фары залепили грязью, оставив узкие щели. Митяй вывел Фрица на шоссе в промежутке между двумя немецкими колоннами, неторопливо, как на прогулке, повернул налево и сразу направо, на лесную дорогу с той стороны. Колька пошёл за ним на полуторке. За Колькой хлебовозка. Шоссе под колёсами было ровное, твёрдое, после лесных дорог непривычно гладкое.

Колька уже съезжал с шоссе на ту сторону, когда сзади раздалось протяжное, обиженное мычание.

Он глянул в зеркало. Хлебовозка съехала с асфальта. Зорька стояла посреди шоссе, расставив ноги, и не шла. Верёвка натянулась, как струна. Сенька высунулся из кабины и что-то шипел. Лобода спрыгнул с подножки хлебовозки и тянул Зорьку за рог. Зорька мычала и упиралась.

А справа, из-за поворота, уже выползали тусклые кошачьи глаза.

Колька ударил по тормозам. Тормоза взяли, мягко и точно, будто всегда так умели. Он выскочил из кабины и побежал назад.

— За хвост! — крикнул он Лободе. — Тяни за рог, я за хвост!

— Она ж обидится!

— Пусть обижается!

Колька ухватил Зорьку за хвост и крутанул, как когда-то давно, в детстве, в деревне у бабки, показывал пастух. Зорька взревела от возмущения, рванулась вперёд и в три прыжка оказалась на обочине, волоча за собой Лободу.

Огоньки были уже совсем близко. Передний грузовик поравнялся с ними. Колька стоял на обочине, в двух шагах от него, в пилотке, с коровьим хвостом в руке. Из кабины грузовика высунулся немец. Молодой, весёлый, с сигаретой. Он посмотрел на Кольку, на Лободу, на корову. И засмеялся.

— Мальцайт! — крикнул немец и помахал рукой.

Грузовик проехал. За ним второй, третий. Никто больше не высунулся.

Колька отпустил хвост. Лобода сидел на земле и держался за сердце. Зорька стояла рядом и смотрела на них обоих с глубоким коровьим презрением.

Остальные машины колонны пересекли шоссе в следующем промежутке. Без единого выстрела. Последней шла зенитка, и сердитый сержант при установке потом клялся, что до самого леса держал немецкую колонну на прицеле всех четырёх стволов.

Днём, на новой дневке, Митяй спросил:

— Чего он крикнул-то, немец? Мальцай какой-то.

— Приятного аппетита, — сказал Колька.

Митяй посмотрел на Зорьку. Потом на Кольку. Потом начал смеяться, сначала тихо, потом басом, и хохотал так долго, что проснулся даже майор.

— Приятного аппетита! — повторял Митяй, вытирая глаза. — Ох, немец. Ох, шутник. Лобода! Слыхал? Немец тебе приятного аппетита пожелал!

— Не дам есть Зорьку! — сказал Лобода с такой страстью, что все засмеялись заново.

Стадо встретили в тот же вечер, едва тронулись, у лесного брода.

Сначала услышали. Мычание, много, сотни голосов, хлопанье кнута, чей-то пронзительный мальчишеский свист. Потом из-за поворота показались коровы. Рыжие, чёрные, пёстрые, пыльные, они шли и шли, запрудив дорогу от обочины до обочины, и конца им не было видно. Гнали их старик в соломенной шляпе и трое подростков, два пацана и девчонка лет четырнадцати с хворостиной, в отцовском пиджаке до колен.

— С Кардымовского колхоза, — сказал старик, поздоровавшись с Жгутовым за руку. — Третью неделю гоним. На Вязьму велели. А где та Вязьма, никто толком не знает.

Лобода вывел Зорьку. Девчонка ахнула и бросилась к ней.

— Зорька! Наша Зорька, из второй бригады! Дедушка! Я ж говорила, она не пропала!

Зорька ткнулась девчонке мордой в плечо и шумно вздохнула.

Жгутов написал расписку. Химическим карандашом, на листке из командирского блокнота, по всей форме. Старик взял её, прочитал, шевеля губами, сложил и сунул за пазуху. Колька смотрел на это и думал, что никогда эта бумажка никуда не пойдёт, никакому председателю, ни в какой колхоз, потому что колхоз этот остался за спиной, у немцев. И что старик это знает, и Жгутов это знает. И всё равно один пишет, а другой прячет за пазуху, потому что так положено.

Лобода прощался с Зорькой долго. Гладил по шее, что-то шептал. Девчонка смотрела на него с жалостью.

— Вы не бойтесь, дяденька, — сказала она серьёзно. — Мы её доведём.

— Доведите, — сказал Лобода и отвернулся.

Старик дал им на дорогу ведро молока и новость.

— На переправе у Соловьёва светопреставление, — сказал он. — Мы оттуда и свернули. Всё туда прёт, и войска, и беженцы, и скотина. А он летает и бьёт. Мост один, да и тот плохой. Вы туда торопитесь, ребятки, пока он совсем её не закрыл.

Колонна ушла через брод на восток. Стадо ушло вдоль реки, на север. Колька долго ещё слышал за деревьями мычание, свист и хлопанье кнута.

Ночью с двадцать шестого на двадцать седьмое пошёл дождь.

Сначала крупный, редкий, тёплый, потом частый и холодный. Лесная дорога за час превратилась в кашу. Полуторка сползала в колею и выползала, выползала и сползала. Сзади ругались по всей колонне. Жгутов прошёл вдоль машин под дождём, мокрый насквозь, и велел стоять до утра.

Кузов полуторки накрыли брезентом, тем самым, обгоревшим, залатанным плащ-палаткой. Раненые и молодые забились под него и почти сразу заснули под стук капель. Майор, засыпая, что-то бормотал про батальон.

А в кабине сидели двое.

Митяй пришёл незадолго до полуночи. Постучал в дверцу, влез с правой стороны, отряхиваясь, как пёс, и поставил между ними флягу.

— Фриц текёт, — объяснил он. — Крыша у него в кабине. Немецкая работа. Я уж лучше к тебе.

— А во фляге что?

— Лекарство.

Лекарство пахло сивухой и чем-то горьким, травяным. Колька глотнул и закашлялся. Тело было непривычное. Митяй засмеялся в темноте.

— Эх, молодёжь. Ну ничего, научишься.

Дождь стучал по крыше кабины, по капоту, по брезенту в кузове. В кабине было темно, тесно и почти тепло. Пахло мокрой шинелью, махоркой и бензином. Колька подумал, что за эти девять дней просидел в этой кабине больше, чем в той, гаражной, за три года. Ту он всё больше собирал. В этой жил.

— Я тебе, Колька, скажу, чего никому не говорю, — сказал Митяй, помолчав. — Ты тут один, с кем поговорить можно. Остальные дети. Хорошие дети, но дети. Гришка вон. Сенька. Лобода с коровой своей. Им бы девок щупать, а они тут. — Он вздохнул. — А ты вроде мой ровесник. Не знаю уж, как так вышло. Ну да ладно.

Он отхлебнул из фляги.

— Меня в пятнадцатом году взяли. На германскую. Мне двадцать было, как тебе. Чуть меньше. И была у меня в деревне Дуська. Евдокия. Курносая такая, конопатая, характер — не подходи. Как что не по ней, губы надует и неделю не разговаривает. А потом сама придёт, как ни в чём не бывало, и опять разговаривает. — Митяй улыбнулся в темноте, Колька услышал это по голосу. — Я ей обещал, что вернусь. Ну и вернулся. В двадцать первом.

— А она?

— А у неё двое. Замужем за мельником. — Митяй хмыкнул. — Вот тебе и мельница, Колька. Не сгорела та мельница, стоит.

Колька промолчал.

— Я не в обиде, — сказал Митяй. — Шесть лет. Германская, потом гражданская. Писем не было. Кто ж столько ждать будет. Я потом свою Пашу взял, Прасковью, и ни разу не пожалел. Три девки у нас. Хорошая баба, строгая. Но Дуську я помню.

Он помолчал.

— А у тебя кто есть? Дома?

— Мать, — сказал Колька.

Он не знал, есть ли у Кольки Бирюкова мать. Скорее всего, есть. Колька вдруг понял, что ему хочется, чтобы была.

— А девка?

— Нету.

— Будет, — уверенно сказал Митяй. — Молодой ещё. — Потом, подумав, добавил: — А может, и была. Ты ж контуженный, забыл.

Колька засмеялся. Митяй тоже.

Дождь стал тише.

— Я тоже одну машину собирал, — сказал Колька неожиданно для себя. — Три года. Своими руками, по винтику. Раму правил, кабину из трёх гнилых собирал. Мотор нашёл у одного мужика, он им воду на огород качал.

— Трактор?

— Трактор, — согласился Колька. — Для выставки. Чтоб люди смотрели, какие раньше машины были.

— Раньше? — удивился Митяй. — Это какие ж раньше? Вон они, все такие.

— Ну, это я так.

— И чего?

— Не успел отдать.

Митяй помолчал.

— Ничего, — сказал он наконец. — После войны другую соберёшь. Какие твои годы.

Колька кивнул в темноте. Спорить было не с чем.

Дождь почти кончился. С сосен капало на капот, звонко, по одной капле. Митяй вдруг положил широкую ладонь на приборную доску и погладил её, как гладят лошадь.

— Как машину-то звать? — спросил он.

— Никак. Полуторка.

— Нельзя машине без имени. — Митяй покачал головой. — Машина без имени — что собака без клички. Жить живёт, а не твоя. У меня ЗИС был, я его Захаром Иванычем звал. Ляхову отдал, сердце кровью обливается. «Блиц» вон Фрицем стал. А эта?

Колька пожал плечами.

Митяй погладил доску ещё раз.

— Курносая, — сказал он задумчиво. — Вредная. Тормоза не держат. Как что не по ней, встанет, и хоть ты тресни. А тянет — будь здоров. И ведь не бросает. Сколько раз могла бросить, а не бросает.

— Тормоза теперь держат, — сказал Колька.

— Тем более, — сказал Митяй. — Значит, исправилась. Дуська это. Как есть Дуська.

Колька посидел, слушая, как капает с сосен.

— Дуська, — сказал он вслух, пробуя.

Мотор, понятно, не ответил. Но Кольке почему-то показалось, что возражать он не стал бы.

— Вот и договорились, — сказал Митяй, завинтил флягу и полез из кабины. — Пойду. А то Фриц без меня соскучится. Спи, Колька.

Он вылез, хлопнул дверцей и захлюпал по грязи в темноту. Колька слышал, как он бормочет Фрицу что-то ласковое и матерное.

Утром Гришка проснулся первым, вылез из-под брезента и увидел на дверце полуторки надпись. Кто-то вывел её ночью мелом, крупными печатными буквами, чуть криво.

«ДУСЬКА».

— Это чего? — спросил Гришка.

— Это машина, — сказал Колька.

Гришка обошёл полуторку кругом, посмотрел на неё новыми глазами, как на незнакомую, и кивнул.

— А чего. Похожа.

К обеду Дуськой её звала вся колонна. К вечеру майор Рудаков спросил из кузова: «Ну что, Дуська как, дотянет до Днепра?» Жгутов ничего не спросил, но, проходя мимо, мельком глянул на надпись и чуть заметно дёрнул углом рта. У Жгутова это, наверное, означало смех.

А за лесом опять ворчало. Громче, чем вчера, и ближе. И впервые с того утра, когда Колька очнулся в кювете, ворчало оно уже не только сзади, но и впереди.

Там, куда они ехали. У Днепра.