Глава 6

Перекрёсток был в деревне Выселки, и деревни этой на немецкой карте, считай, не было. Была точка у скрещения двух дорог и мелкая надпись, которую никто, кроме Кольки, прочитать не мог, а Колька благоразумно не стал.

Никифоров вернулся с разведки к полудню двадцать восьмого. Сел на подножку жгутовского ЗИСа, долго пил из фляги, потом сказал сразу много, для себя даже слишком:

— Пушка. Маленькая, противотанковая. Стоит на перекрёстке, смотрит на нашу дорогу. Пулемёт в крайней избе, в окне. Второй за колодцем. Мотоциклов три, грузовик один. Человек тридцать. Окопались.

— Обойти? — спросил Жгутов.

Никифоров покачал головой.

— Справа болото. Слева болото. Дорога одна.

Жгутов развернул карту. Колька смотрел через его плечо. Дорога от их леса шла прямо на Выселки, через поле, метров четыреста открытого места. За Выселками она поворачивала к Днепру, к Соловьёву. Болота на карте были нарисованы синими штрихами, густо, с обеих сторон, до самой реки. Немцы знали, где встать.

— Через поле нас из пушки по одной перещёлкают, — сказал Жгутов ровно. — Как в тире.

— Ночью? — спросил Митяй.

— Ночью они ракеты пускают. Никифоров видел.

Никифоров кивнул.

— И ещё, — сказал он. — Патруль у них. Два мотоцикла. Вчера вечером ушли по нашей дороге на запад, утром вернулись. Может, на ночь где у своих стоят. Может, катаются.

Колька выпрямился.

— Утром вернулись? Во сколько?

— С рассветом.

— Товарищ капитан, — сказал Колька. — Разрешите.

Жгутов поднял на него глаза.

— Говори, Бирюков.

Колька говорил минут пять. Жгутов слушал молча, глядя в карту. Митяй слушал, открыв рот. Майор Рудаков слушал из кузова полуторки, куда было всё слышно, и где-то на середине начал тихо смеяться.

— Нахально, — сказал Жгутов, когда Колька кончил.

— Так точно, товарищ капитан.

— Если патруль сегодня не пойдёт?

— Тогда будем думать другое.

— Если немцы на перекрёстке поймут раньше времени?

— Тогда будет плохо.

Жгутов помолчал.

— Кочетков, — позвал он, не оборачиваясь.

Подошёл сердитый сержант с зенитки, в выгоревшей добела пилотке. Он вообще всегда был сердитый, даже когда ел. Колька ни разу не видел, чтобы Кочетков улыбался.

— Установку по наземным целям развернёшь?

— Разверну, — сказал Кочетков сердито. — Они у меня и по наземным не хуже. Я по ним, товарищ капитан, с самого Бобруйска мечтаю.

— Будешь мечтать с опушки. По избам. По сигналу.

— Какой сигнал?

— Услышишь, — сказал Колька.

До вечера Колька возился с Дуськой.

Ляхов подошёл с пулемётом, посмотрел на полуторку, потом на Кольку.

— На крышу кабины поставишь?

— Не поставлю. Крыша у неё из дерматина на рейках. Ты её коленом проломишь, а на ходу с кабины слетишь.

— А как?

Колька показал.

Поперёк кузова, за кабиной, на уровне её крыши, он поставил брус. Брус снял с полок хлебовозки, с разрешения сержанта-хлебопёка, который отдал его с тяжёлым вздохом. Концы бруса прикрутил проволокой и двумя болтами к стойкам переднего борта. Посередине вырезал ножом неглубокое гнездо под сошки. В кузов, к брусу, поставил ящик, чтобы стрелку было на что встать.

— Становись.

Ляхов встал на ящик, положил ДП сошками в гнездо. Пулемёт лёг над крышей кабины, глядя вперёд, над капотом. Ляхов повёл стволом вправо, влево. Прицелился в сосну.

— Хорошо, — сказал он. Для Ляхова это была длинная речь.

— На ходу держись левой за брус. Ногой упирайся в борт. Стрелять будешь с коротких, когда я скажу, что ровно. Когда трясёт, не стреляй, всё равно в небо уйдёт.

— А если ты не скажешь?

— Тогда я занят. Тогда сам решай.

Ляхов кивнул и больше не спрашивал.

Митяй обошёл Дуську кругом, посмотрел на брус, на пулемёт над кабиной, почесал в затылке.

— Тачанка, — сказал он. — Как есть тачанка. Я таких на гражданской видал, только с лошадьми.

Патруль прошёл вечером, как Никифоров и говорил.

Колонна стояла в лесу, у самой опушки, в стороне от дороги, под ёлками, забросанная ветками. Моторы услышали издали. Жгутов поднял руку, и лес замер. Замерли люди, замер ветер, кажется, замерли даже раненые под автобусом.

Мотоциклы прошли по дороге на запад, в лес, в двух десятках метров от крайней машины. Колька лежал под Дуськой и видел их сквозь ветки: колёса, сапоги, пыльные коляски, ствол пулемёта. Немец в коляске переднего пел. Колька не разобрал слов, но мотив был весёлый.

У Кочеткова на зенитке, Колька видел, побелели пальцы на рукоятках. Кочетков смотрел на Жгутова. Жгутов покачал головой.

Звук моторов ушёл в лес и стих.

— Пусть покатаются, — сказал Жгутов негромко. — Утром встретим.

Засаду поставили в лесу, позади колонны, версты за две от Выселок, на изгибе дороги, там, где она ныряла в овражек и поднималась обратно.

Фрица вывели на подъём и бросили посреди дороги, чуть наискось. Капот поднят. Дверца кабины нараспашку. Под задним колесом камень, будто подкладывали впопыхах. Немецкий бензовоз, немецкие номера, немецкая молния на решётке. Бензовоз, который, видно, заглох на подъёме, и шофёр отошёл.

Митяй сел в кусты у самой дороги, в пяти шагах от Фрица.

— Ты там что делать будешь? — спросил Колька.

— Ничего. Сидеть. — Митяй поёрзал, устраиваясь. — Как спросят, я им отвечу.

— Что ответишь?

— Увидишь.

Колька лёг в канаве на той стороне, с винтовкой, метрах в двадцати от Фрица. Рядом Лобода. Ляхов с ДП выше, в ельнике на склоне, откуда дорога была как на ладони. Никифоров с тремя бойцами ниже, у овражка, чтобы никто не ушёл назад.

— По мотоциклам не бить, — сказал Колька всем, пока расходились. — По людям. Мотоцикл нужен целый. Хоть один.

— Зачем? — спросил Лобода.

— Покататься.

Ночь прошла тихо. К рассвету пал туман, клочьями, по низинам. Колька лежал в мокрой траве и чувствовал, как холод поднимается от земли через гимнастёрку. Тело не мёрзло. Тело было молодое, горячее, ему хоть бы что. Колька лежал и завидовал ему, как чужому.

Моторы он услышал раньше, чем увидел. Два, с разной нотой. Как тогда, у колодца.

Мотоциклы вынырнули из тумана со стороны запада и пошли по дороге к Выселкам. Не спеша. Утро, всё тихо, патруль отъездил, пора завтракать. Передний увидел Фрица, сбросил газ и встал метрах в десяти. Второй встал за ним.

Немец в коляске переднего привстал. Посмотрел на бензовоз. Крикнул что-то. Судя по тону: «Эй, есть кто?»

Митяй в кустах ответил.

Он ответил одним словом. Тем самым, которым ругал коробку передач Фрица. Громко, с чувством, с раскатом, как ругается человек, которого оторвали от важного дела в кустах.

Немцы засмеялись. Все шестеро. Тот, что в коляске, крикнул что-то весёлое и сел обратно. Водитель переднего заглушил мотор. Задний водитель слез с седла, потянулся и полез за сигаретами.

Колька выстрелил в пулемётчика в коляске.

Сверху, из ельника, сразу ударил Ляхов. Коротко, по три, как он умел. Внизу у овражка захлопали винтовки. Всё кончилось секунд за десять. Один немец бросился было назад, в туман, к овражку, и Никифоров снял его у самого края.

Колька встал и пошёл к мотоциклам.

Передний был цел. Пуля ляховского ДП прошла вскользь по баку, оставив длинную блестящую борозду, но бак не пробила. Коляска цела. Пулемёт на коляске цел. Колька потрогал дырчатый кожух ствола, ещё холодный. Заглянул в коробку. Лента.

Митяй вылез из кустов, отряхиваясь.

— Ну? — спросил он гордо. — Как я им?

— Как немец, — сказал Колька.

— А то. — Митяй подумал. — А чего я им сказал-то хоть? Я ж не знаю, чего оно значит. Прилипло где-то, само. Я им Фрица ругал, он вроде понимал.

Колька сказал ему, что это значит.

Митяй долго молчал. Потом покраснел. Густо, до самой лысины.

— Тьфу, — сказал Митяй. — А я Фрица этим словом всю неделю ругал.

Фрица Митяй погнал обратно, к опушке, где ждала колонна, с Ляховым и Никифоровым на подножках. Колька поехал следом на мотоцикле, привыкая к нему по дороге. Тяжёлый, ровный, мощный, двухцилиндровый, горшки торчат в стороны. Колька послушал его, как слушал Дуську, и остался доволен.

У опушки он заглушил мотор и подошёл к Дуське. Ляхов уже стоял в кузове, на ящике, у бруса. Бойцы сидели вдоль бортов. Кочетков на зенитке снимал с установки чехлы.

— Митяй, — сказал Колька. — За руль сядешь.

Митяй посмотрел на него, потом на Дуську.

— А ты?

— А я на мотоцикле. Береги её.

— Дуську-то? — Митяй полез в кабину. — Я её крестил, мне и беречь. Иди уж, катайся.

Колька вернулся к мотоциклу и посмотрел на Лободу.

— Садись в коляску.

— Я? — Лобода побледнел. — Я ж с такого не стрелял.

— Сейчас научу. Минута у нас есть.

Лобода влез в коляску. Колька перегнулся к пулемёту.

— Вот так ленту. Вот рукоять. Вот спуск, видишь, он двойной. Жмёшь сверху — одиночный. Снизу — очередь. Тебе снизу. Бей по пушке, по людям у пушки. Потом в окно, в крайнюю избу. Короткими. Понял?

— Понял, — сказал Лобода, глядя на пулемёт, как на ядовитую змею.

— Каску надень. — Колька кинул ему немецкую каску с убитого. — И голову ниже. Пилотку свою сними, а то заметят раньше времени.

Сам он надевать немецкую каску не стал. Тело этого не хотело, и Колька с ним спорить не стал.

— Бирюков, — сказал Жгутов. Он подошёл незаметно, как всегда. — Готов?

— Готов, товарищ капитан. Сигнал — как пушка замолчит.

Жгутов кивнул. Потом, помедлив, протянул руку. Колька пожал её. Рука у Жгутова была сухая и горячая.

— Давай, — сказал Жгутов.

Солнце поднялось над туманом, когда мотоцикл вышел из леса на поле перед Выселками.

Колька вёл не спеша. Как возвращается утренний патруль. Сорок, не больше. Спокойно, по середине дороги, не петляя. Впереди, метрах в четырёхстах, темнели избы, колодезный журавль, крыши. У крайней избы, на перекрёстке, торчало что-то низкое, на колёсах, с тонким стволом. Пушка. Возле неё двигались фигурки.

Триста метров.

Колька видел их всё отчётливее. У пушки трое. Один сидит на станине и курит. Один стоит, потягивается. Третий что-то ест из котелка. За избой дымит полевая кухня. Там завтракают.

Двести.

Немец на станине поднял голову, посмотрел на мотоцикл и махнул рукой. Лениво. Свой. Стрельбу в лесу тут, видно, слышали. На то и патруль, чтоб стрелять.

Колька махнул в ответ.

Сто.

Немец, который ел из котелка, опустил ложку. Что-то сказал тому, что на станине. Тот вгляделся. Колька видел, как у него меняется лицо. Медленно, как во сне. Пилотка. Пилотка на водителе. Не та пилотка.

Пятьдесят.

— Бей! — крикнул Колька.

Лобода ударил.

Первая очередь ушла высоко, над пушкой, в стену избы. Лобода взвыл, опустил ствол и дал вторую. Немец на станине упал навзничь. Тот, что с котелком, упал, где стоял. Третий кинулся к пушке, к щиту. Колька дал газу, мотоцикл прыгнул вперёд, пронёсся мимо пушки в пяти метрах, и Колька, перегнувшись, швырнул гранату за щит.

Грохнуло за спиной. Пушка молчала.

Из окна крайней избы застучал пулемёт. Пули прошли по дороге перед колесом, взбили пыль. Колька бросил мотоцикл в сторону, за колодезный сруб, в тень. Лобода в коляске вцепился в пулемёт, как в спасательный круг.

— В окно! — крикнул Колька. — Короткими!

Лобода развернул ствол. Выстрелил. Промахнулся. Выстрелил снова. С окна посыпались стёкла и щепки.

И тут за спиной, от леса, прокатился рёв.

Колька оглянулся.

Из леса вылетела Дуська. Митяй гнал её по полю, по прямой, прямо на деревню, на всём, что могла дать полуторка, подпрыгивая на кочках. Над кабиной, на брусе, торчал ДП, и за ним стоял Ляхов, вцепившись левой рукой в брус. В кузове, пригнувшись к бортам, сидели бойцы. За Дуськой вылетел Кочетков на зенитке, и все четыре ствола его установки смотрели вперёд, на избы.

Кочетков открыл огонь метров с трёхсот.

Колька слышал раньше, как стреляет счетверённый «максим». По самолётам, далеко, в небо. Как это звучит, когда бьют по земле в сотне шагов от тебя, он не знал. Звук был такой, будто рвут огромное полотно. Крайнюю избу обдало пылью и щепой, окно исчезло, соломенная крыша задымилась. Пулемёт в окне замолчал.

В конце улицы, за дальним колодцем, заработал второй немецкий пулемёт. Длинно, по Дуське.

Колька видел, как пули идут по полю, поднимая пыль. Как они приближаются к полуторке. Митяй крутанул руль, Дуська вильнула, пыльная строчка прошла мимо, по кузову, наискось. Кто-то в кузове упал.

— Ляхов! — заорал Колька, хотя тот не мог его слышать.

Ляхов и не слышал. Он видел. Он дождался, пока Дуська выйдет на ровное, коротко, по-своему, выстрелил поверх кабины три раза, по три, и немецкий пулемёт за дальним колодцем захлебнулся.

А у пушки, у разбитого щита, шевельнулось.

Колька увидел это краем глаза. Немец. Один. Весь в крови, в пыли, он поднялся на колени у щита и схватился за маховик. Ствол пушки дрогнул и пошёл вбок. Медленно. Навстречу Дуське, которая неслась по полю в двухстах метрах, прямо, открыто, прямо под выстрел.

Колька сорвался с места.

Винтовка осталась у колодца. Гранат больше не было. Было восемь шагов до пушки, и он пробежал их за две секунды, и ударил немца всем телом, плечом, как бьют дверь. Немец отлетел от маховика. Они покатились по земле. Колька оказался сверху. Немец был здоровый, сильный, злой. Колька был молодой. Кончилось быстро.

Колька встал. Руки тряслись. Первый раз за всё время тряслись.

Мимо него, взвизгнув тормозами, пролетела Дуська и встала поперёк улицы. Бойцы горохом посыпались из кузова. Сзади, от леса, по полю бежали остальные, человек тридцать, и кричали «ура», хрипло, вразнобой. Впереди всех бежал Жгутов с пистолетом.

Немцы уходили. Кто-то из них прыгнул в грузовик у дальней избы, грузовик рванул на север, по дороге, мимо кухни. Кочетков развернул установку. Грузовик прошёл метров двести, задымил, вильнул и лёг в кювет.

Стало тихо.

Потом считали.

Своих погибло двое. Оба из жгутовской пехоты, из тех, что прибились у кордона. Колька знал их только в лицо: один всё время пел под нос, другой всё время ел. Оба лежали в кузове Дуськи, куда попала та пулемётная строчка. Кочеткова задело в плечо. Он сидел на подножке зенитки, пока фельдшер его перевязывал, и ругался. Раненых ещё было четверо.

Митяй вылез из кабины Дуськи, обошёл её кругом, заглянул под крылья, в кузов.

— Цела, — сказал он Кольке. — Слышь, Колька? Цела твоя Дуська. Ни одной дырки. — Он посмотрел ещё раз. — Ну, в кузове. Кузов не считается. Кузов — это доски.

— Кузов не считается, — согласился Колька.

— Тормоза, — добавил Митяй. — Тормоза-то у ней теперь какие. Ты видал, как встала? Как вкопанная.

Жгутов стоял у пушки.

Он стоял и смотрел на неё. Маленькая, приземистая, с тонким длинным стволом и щитом, посечённым осколками Колькиной гранаты. Колёса на резиновых шинах. Станины раскинуты.

Жгутов положил на ствол ладонь. Осторожно, будто боялся разбудить.

— Тридцать семь миллиметров, — сказал он вполголоса, ни к кому не обращаясь. — Колотушка. Игрушка.

Он погладил ствол.

— А всё-таки пушка.

— Возьмём, товарищ капитан? — спросил Ляхов. Глаза у Ляхова горели.

— Возьмём, — сказал Жгутов. — Фриц потянет. Снаряды у них в избе, ящиками. Ляхов, собери расчёт. Своих. Наводчиком будешь сам.

Ляхов побежал собирать.

Жгутов постоял ещё у пушки. Потом повернулся к Кольке.

Колька сидел на колодезном срубе и смотрел на свои руки. Руки уже не тряслись.

— Бирюков, — сказал Жгутов.

Колька встал.

— Сиди. — Жгутов сел рядом с ним на сруб, чего раньше никогда не делал. Посидел, глядя на перекрёсток, на дымящуюся избу, на бойцов, которые уже тащили к Фрицу немецкие ящики.

— Я на батарее три года, — сказал Жгутов. — Хороших солдат видел. Плохих видел. Всяких видел. Таких не видел.

Колька промолчал.

— Кто ты такой, Бирюков, я не знаю, — сказал Жгутов. — И спрашивать не буду. Майор не спрашивает, Прохоров не спрашивает. Я тоже не буду. — Он помолчал. — С этого дня будешь при мне. Всё, что в колонне ездит, — твоё. Все машины, все шофёры. В бою рядом со мной. Если меня убьют, колонну поведёшь ты, пока не выйдем к своим. Понял?

— Товарищ капитан, я ж рядовой.

— Мне всё равно, — сказал Жгутов. — Мне надо, чтобы колонна до Днепра дошла. Понял, спрашиваю?

— Понял, товарищ капитан.

Жгутов встал. Отряхнул галифе. Посмотрел сверху вниз на Кольку, на мотоцикл за колодцем, на Лободу, который так и сидел в коляске, обнимая немецкий пулемёт.

— Мотоцикл твой, — сказал Жгутов. — Раз уж ты на нём катаешься.

И ушёл к пушке.

Из санитарного автобуса, который как раз подкатил от леса, донеслось сиплое:

— Я ж тебе говорил, капитан!

Жгутов не обернулся. Но Колька видел, как у него дрогнула спина. У Жгутова это тоже, наверное, означало смех.

Погибших похоронили у околицы, под старой ветлой. Медальоны Колька проверил сам. У обоих были пустые. Он заполнил, со слов Жгутова, который знал их по фамилиям. Карандаш был тот же, химический, сержанта Мухина. Колька носил его теперь в кармане галифе.

К полудню колонна вышла из Выселок на восток.

Впереди шёл мотоцикл. За руль Колька посадил Лободу, который, оказалось, в колхозе гонял на «Иже» и отдавать немецкий пулемёт не хотел никому, даже вместе с коляской. В коляску сел один из жгутовских. Сам Колька вернулся к Дуське. На мотоцикле было хорошо, но Дуська была Дуська. Над кабиной у неё, на брусе, стоял теперь Никифоров с ДП: Ляхов ушёл к пушке. За Дуськой шёл Фриц с пушкой на прицепе, и Ляхов сидел на станине, как на троне. За Фрицем все остальные.

Дорога поворачивала к Днепру. Впереди, за лесом, уже не ворчало, а грохотало, тяжело, сплошным гулом, и над лесом поднимались в небо дымы, чёрные и серые, много дымов. Над дымами кружили самолёты.

— Переправа, — сказал Лобода из коляски. — Там переправа.

— Там, — сказал Колька.

Дуська шла ровно. Руль был тонкий, тугой, свой. Ветер из открытого окна трепал пилотку. Колька вдруг понял, что ему хорошо. Не сейчас, не здесь, это было бы стыдно. Вообще. Хорошо жить. Хорошо, что руки молодые, что Дуська тянет, что сзади, в зеркале, Митяй за рулём Фрица что-то орёт ему и машет рукой.

Потом он перестал об этом думать, потому что дорога нырнула в лес, и впереди, между деревьями, мелькнула вода.