Глава 7

Моста не было.

Были два чёрных обгорелых быка из толстых брёвен, торчащих из воды, как гнилые зубы. Были обломки настила, прибитые течением к берегу. Была воронка на подъезде, свежая, с ещё не осыпавшимися краями. И была речка. Не широкая, метров тридцать, тёмная, быстрая, с лилиями у берегов и ивами, которые свешивались в воду.

Колонна встала на дороге, у самого спуска к реке. Жгутов вышел из машины, подошёл к краю воронки и долго стоял над ней.

— Наши, — сказал он наконец. — Сапёры. Отходили и взорвали.

— А нас не подождали, — сказал Митяй.

— А про нас они не знали.

Колька спустился к воде. Сел на корточки, опустил руку. Вода была холодная и тянула пальцы вниз по течению. Он посмотрел на реку. Посмотрел вверх по течению, где она делала изгиб, потом вниз.

Сзади затарахтел мотоцикл. Лобода, которого Жгутов ещё с утра перевёл с бойцом в хвост колонны, подлетел к Жгутову и доложил, запыхавшись, будто бежал, а не ехал:

— Товарищ капитан! Сзади немцы! По нашей дороге. Мотоциклы, броневик, грузовики с пехотой, три. Верстах в пяти. Идут не шибко, осторожно, но идут.

Жгутов не изменился в лице.

— Сколько у нас времени, Бирюков?

Колька прикинул. Пять вёрст. Идут осторожно, после Выселок. Будут останавливаться на каждом повороте.

— Час, — сказал он. — Может, меньше.

— Нам через эту речку за час? Десять машин, пушку и мотоцикл?

— Брод найти надо, товарищ капитан. Я найду.

Искать долго не пришлось.

На ралли-рейдах броды искали каждый день, по нескольку раз. Колька научился этому давно, у старого штурмана Геннадьича, который ходил ещё на «Шёлковом пути» и про реки говорил, как про людей. «Река, она не врёт. Где глубоко, там гладко. Где мелко, там морщится. Смотри, где морщится».

Колька смотрел.

Метров двести ниже взорванного моста река разливалась шире и мелко морщилась, вся, от берега до берега. Перекат. Вода на нём шла рябью, светлее, и в одном месте из неё торчала спина большого камня. На этом берегу к воде спускался пологий глинистый съезд, истоптанный копытами. На том берегу тоже. Колхозное стадо гоняли. Может, и то самое, с Зорькой.

Колька разулся. Снял гимнастёрку. Взял у Никифорова жердь и полез в воду.

Вода была по колено. Потом выше. Дно было твёрдое, песок с галькой. Колька шёл, прощупывая жердью, наискось против течения, как учили. Посередине вода дошла ему до бёдер и тут же отступила, будто передумала. Дальше опять по колено. У того берега дно пошло мягче, глина, но держало. Колька вылез на тот берег, постоял и пошёл обратно по другой линии, чуть выше.

Митяй ждал его у воды.

— Ну?

— Проходим. — Колька вытер ноги портянкой. — Посередине глубоко, мне по бёдра, машине по ступицу, ну, чуть выше. Метров десять такой глубины. Дно твёрдое. У того берега глина, там смотреть надо. Идти наискось, против течения, вот по той линии, от камня на ту иву.

— По ступицу, — повторил Митяй задумчиво. — А карбюратор-то у полуторки где? Низко. Воды хлебнёт.

— Хлебнёт, если стоять. Если идти ровно, без остановки, волна впереди пойдёт, мотор за ней, как в корыте. Если остановился посреди, всё. Встанешь насовсем.

— А ЗИСы?

— ЗИСы повыше. ЗИСы и Фриц своим ходом пройдут, если не дёргаться. Полуторки своим ходом, если повезёт. Если не повезёт, тросом. Первым пусть Фриц пройдёт, встанет на том берегу. С него тросом тащить будем, кто встанет.

Митяй посмотрел на реку, на Кольку.

— Ты сколько раз такое делал, Колька?

Колька не стал считать.

— Много, — сказал он.

Готовили машины все шофёры сразу, под Колькиным присмотром. Жгутов отдал ему шофёров целиком и ушёл ставить заслон на опушке, у дороги, откуда должны были прийти немцы. С ним ушёл Ляхов с пушкой, Никифоров с пулемётом с Дуськи и Лобода с мотоциклом.

— Ремни с вентиляторов долой, — говорил Колька, переходя от машины к машине. — Все. Вентилятор в воде лопастями воду гонит прямо на провода, на трамблёр. Искра уйдёт, встанешь посередине. Ремень снял, в карман положил, на том берегу наденешь.

— А греться не будет? — спросил Сенька.

— Будет. Не успеет. Дальше. Трамблёр, катушку, провода солидолом. Густо. Не жалеть. Митяй, у тебя солидол есть?

— А как же, — сказал Митяй и вытащил из ящика банку.

— Потом крышку трамблёра тряпкой обмотать, промасленной, и проволокой прихватить. Идёте на первой. Газ ровно, не бросать, не дёргать. Не останавливаться. Что бы ни случилось, не останавливаться. Если встал, сразу глуши, чтобы воду в трубу не засосало, и сиди, жди троса. Понятно?

— Понятно, — сказали шофёры вразнобой. Сенька побелел.

Дуське Колька делал всё то же, а сверх того ещё одно.

У разрушенного моста, на этом берегу, стоял сапёрный блиндаж, наспех брошенный. Внутри нашлась чугунная буржуйка. От буржуйки шла труба, жестяная, коленом. Колька снял трубу, вытряхнул сажу, обстучал о дерево. Потом полез под капот Дуськи.

Карбюратор у полуторки стоял внизу, сбоку, и дышал снизу вверх, раструбом к земле. В реке он хлебнул бы первым. Колька снял с раструба то, что там было, обмотал конец трубы тряпкой в несколько слоёв, насадил на раструб, стянул проволокой. Трубу вывел вверх, вдоль мотора, и через щель у боковины капота наружу, над крылом. Закрепил проволокой к стойке фары. Труба торчала над крылом, как печная над избой, и слегка дымилась остатками сажи.

Митяй смотрел на это, держа в руках банку солидола.

— Это что за самовар?

— Шноркель.

— Чего?

— Труба, говорю. Чтобы мотор сверху дышал, а не из реки.

Митяй обошёл Дуську, посмотрел на трубу со всех сторон, постучал по ней ногтем.

— Ну ты, Колька, даёшь, — сказал он. — Ну ты даёшь. На финской бы тебя. Мы там в реках топили машины, как котят.

— А сам почему не сделаешь?

— Мне-то зачем? Я на Фрице. У Фрица всё высоко.

Первым пошёл Фриц.

Митяй вывел его к съезду, постоял, перекрестился, как тогда на складе, и въехал в воду. Фриц шёл тяжело, осев под грузом бензина, и вода перед ним вставала бугром, как перед катером. Митяй вёл ровно, не дёргаясь, по линии от камня на иву. Посередине вода поднялась выше колёс, плеснула на подножку, но Фриц не остановился. Выполз на тот берег, забуксовал на глине, взревел, выбрался. Митяй развернул его мордой к реке и заглушил мотор.

С этого берега закричали «ура». Негромко, сдержанно, но от души.

За Фрицем пошли ЗИСы, один за другим. Потом зенитка, и Кочетков с перевязанным плечом сидел в кузове при установке, глядя не на воду, а в небо. Потом Сенька на хлебовозке.

Сенька въехал в воду белый как бумага. Колька стоял по колено в реке у съезда и смотрел на него. Хлебовозка дошла до середины. Вода встала бугром, подошла к подножке, выше. Мотор начал чихать.

— Газу! — заорал Колька. — Ровно! Не бросай!

Сенька не бросил. Хлебовозка прочихалась, выползла на мелкое, дошла до того берега и встала на глине. Митяй с Фрица кинул трос. Выдернули.

Сенька вылез из кабины на том берегу, сел на землю и засмеялся.

Автобус с ранеными застрял посередине.

Он был длинный, тяжёлый, низкий, и на середине вода зашла ему за радиатор. Мотор кашлянул раз, другой и заглох. Шофёр, пожилой, из запасников, как Колька и учил, сразу выключил зажигание и замер. Автобус стоял посреди реки, и вода обтекала его, журча, а внутри кто-то застонал.

Трос с Фрица не доставал. Митяй подогнал Фриц к самой воде, насколько можно, трос кинули ещё раз, надвязали верёвкой. Всё равно не хватало метров пять.

— На руках! — крикнул Колька.

Бойцы полезли в воду. Человек двадцать, кто был. Облепили автобус со всех сторон, упёрлись плечами в борта, в задок. Колька полез с ними.

— Навались, раз-два!

Автобус качнулся и не сдвинулся.

И тут из разбитого окна автобуса высунулась голова майора Рудакова. Злая, небритая, со свалявшимися волосами.

— Это что за бабье «навались»? — сказал майор сипло, но так, что услышали на обоих берегах. — Это кто так толкает? Вы автобус толкаете или по спине его гладите? А ну, по команде! Р-раз!

Бойцы навалились.

— Два!

Автобус качнулся.

— Взяли! Взяли, мать вашу, пехота, взяли, пока немец не пришёл!

Автобус сдвинулся. Медленно, нехотя, как корова Зорька на шоссе. Пошёл. Митяй с того берега дотянулся тросом, зацепили, Фриц взревел. Через пять минут автобус стоял на том берегу, из него текла вода, а майор Рудаков, высунувшись в окно, отдышивался и выглядел совершенно счастливым.

— Как в батальоне, — сказал он Кольке, когда Колька, мокрый по грудь, проходил мимо. — Как дома, Бирюков.

С двумя тыловыми полуторками не повезло.

Первая пошла хорошо, дошла до середины, а там шофёр, молодой, незнакомый Кольке парень из прибившихся, испугался бугра воды перед капотом и сбросил газ. Полуторка кашлянула и встала. Шофёр забыл всё, что ему говорили, и попробовал завести. Стартер крутанул раз, другой, и полуторка затихла совсем.

Трос кинули. Трос зацепили. Фриц потянул. Трос лопнул, как нитка, у самого крюка, и Митяй на том берегу выругался так, что услышали, наверное, немцы.

Второго троса не было.

Шофёр вылез из кабины, по пояс в воде, и растерянно смотрел на Кольку. Колька махнул рукой: вылезай. Ящики из кузова перетаскали на руках, по воде, цепочкой. Полуторка осталась стоять посреди реки, по кабину в воде. Вода обтекала её и журчала.

— Прости, — сказал шофёр, выбираясь на тот берег. — Прости, Бирюков.

— Ничего, — сказал Колька. — Бывает.

Он и правда так думал. Бывает. Он видел, как на рейдах в реках вставали машины у людей, которые ездили по тридцать лет. Мальчишке было лет девятнадцать.

Вторая тыловая полуторка ещё стояла у съезда, на этом берегу, когда со стороны опушки ударила пушка.

Колька узнал её по звуку. Тявкающий, резкий, звонкий выстрел, не похожий ни на что. Ляхов.

Потом застучал пулемёт. Немецкий, частый, как швейная машинка. Потом ДП Никифорова, по три. Потом ещё раз пушка. И ещё. Над опушкой, над дорогой, поднялся чёрный дым.

Колька побежал к Дуське.

Она стояла у съезда, последняя на этом берегу, если не считать тыловой полуторки. Колька вскочил в кабину, завёл. Мотор схватил сразу. Шноркель торчал над крылом. Колька погнал Дуську не к реке, а назад, к опушке.

По дороге ему навстречу вылетел Лобода на мотоцикле. Коляска была пустая, пулемёт торчал в небо. Лобода был весь в пыли.

— Броневик! — заорал он, пролетая мимо. — Ляхов броневик сжёг! Капитан велел всем к броду! Пушку тащить некому!

Колька знал, что пушку тащить некому. Фриц был на том берегу.

На опушке горел немецкий броневик. Маленький, угловатый, с сеткой над башней. Он стоял прямо на дороге, метрах в двухстах от опушки, и из него валил чёрный дым. За ним на дороге стояли грузовики. Из грузовиков прыгали немцы и рассыпались по полю, по кустам. Немецкие пулемёты били по опушке.

Ляхов и двое из его расчёта сидели за щитом пушки. Жгутов лежал рядом, с пистолетом. Никифоров бил из ДП из-за пня, короткими, не давая немцам в поле поднять головы.

Колька развернул Дуську задом к пушке и сдал, пока задний борт почти не упёрся в ствол.

— Цепляй! — крикнул он в окно.

Ляхов понял сразу. Они вдвоём со вторым номером подняли станины, свели их, накинули проушину на крюк Дуськи. Пули щёлкали по щиту пушки, по доскам кузова. Кто-то из ляховского расчёта вскрикнул и сел на землю.

— Все в кузов! — крикнул Жгутов. — Никифоров, в кузов!

Никифоров дал последнюю длинную очередь, схватил ДП и побежал. Раненого подхватили, закинули в кузов. Жгутов вскочил на подножку. Колька дал газу.

Дуська рванулась. Пушка на крюке подпрыгнула, лязгнула и пошла следом, как собачонка на поводке.

До брода было метров четыреста. Дорога, потом спуск к мосту, потом вдоль берега двести метров ниже, к съезду. Колька гнал Дуську, как не гнал никогда. Пушка сзади скакала и заносилась на кочках. В кузове все лежали на дне, вцепившись кто во что. Жгутов висел на подножке, держась за дверцу, и молчал.

У съезда тыловая полуторка как раз входила в воду. Шофёр увидел Дуську в зеркало, увидел пушку, всё понял и дал газу.

Из-за опушки, с дороги, выкатился немецкий грузовик. Встал. С него ударил пулемёт. Прямо по реке.

Пули пошли по воде, по тыловой полуторке. У неё брызнуло стекло кабины. Она дёрнулась, встала поперёк течения, и из-под капота повалил пар. Шофёр вывалился из кабины в воду и больше не встал.

Колька въехал в реку в десяти метрах выше неё.

Вода ударила в бампер, встала бугром, пошла по крыльям. Колька держал газ ровно. Первая. Не бросать, не дёргать. Шноркель над крылом свистел, втягивая воздух. Сзади, на крюке, пушка вошла в воду, потянула назад, как якорь. Дуська осела, но шла.

По воде вокруг секло. Всплески, всплески, слева, справа. По кабине стукнуло, раз, другой. Жгутов на подножке вжался в дверцу.

Середина.

Вода поднялась до подножки, выше. Плеснула в кабину, на ноги, холодная. Мотор ровно рычал. Трубой дышал. Шёл.

И тут пушку что-то дёрнуло сзади.

Дуська встала, как вкопанная. Колёса провернулись по гальке. Мотор взревел. Колька почувствовал спиной и задом, через раму, через сиденье, что там, сзади, под водой, колесо пушки упёрлось во что-то большое и твёрдое. Камень. Или бревно от моста, принесённое течением.

Не останавливаться. Что бы ни случилось.

Колька выжал сцепление, дал назад, на полметра, чтобы колесо пушки откатилось от препятствия, и снова вперёд, круче вправо. Дуська дёрнулась. Колёса провернулись. Мотор ревел. Пушка не шла.

Ещё раз назад. Вперёд, влево. Нет.

— Колька!

Колька поднял голову.

С того берега, по пояс в воде, шёл Митяй. Шёл быстро, упрямо, широко, как ходит бык против течения, и тащил за собой трос. Тот самый, стальной, что лопнул у крюка на тыловой полуторке. Лопнувший конец был загнут петлёй и замотан проволокой. Второй конец был на крюке у Фрица, а Фриц стоял задом в реке у того берега, по ступицы.

Вокруг Митяя шлёпали по воде пули. Митяй их не замечал. Он дошёл до Дуськи, нырнул под бампер, в воду, с головой. Колька видел, как у бампера мелькнула мокрая лысина. Потом Митяй вынырнул, отплевался и махнул рукой назад, к Фрицу.

— Тяни!

На том берегу кто-то, Колька не видел кто, может, Сенька, дал Фрицу газу. Трос натянулся, зазвенел, вылез из воды. Колька одновременно дал газу и крутнул руль вправо.

Дуська дёрнулась. Сзади, под водой, что-то глухо стукнуло, потом ещё. Пушка перевалила. Дуська пошла.

Митяй стоял рядом, по грудь в воде, держась за крыло, и шёл вместе с ней.

— Лезь в кабину! — крикнул Колька.

— Некогда! — крикнул Митяй и засмеялся.

Так он и шёл до самого берега, держась за крыло, мокрый, с ржавой водой, текущей с лысины, по-прежнему смеясь. На мелком Колька сбавил, и Жгутов на ходу втащил Митяя на подножку.

Дуська выползла на глину, забуксовала. Фриц тянул. Выбралась.

На том берегу было весело и страшно.

Кочетков уже развернул зенитку по наземным целям и бил по немецкому грузовику на том берегу, у съезда, всеми четырьмя стволами. Грузовик задымил. Немцы в поле залегли. Ляхов ещё на ходу спрыгнул с Дуськи, отцепил пушку, развернул её с расчётом, и через минуту пушка тявкнула. Потом ещё раз. Немецкий грузовик у съезда загорелся.

Немцы отошли. Постреляли ещё немного с опушки, из-за горящего броневика, но к реке больше не лезли. Им тоже нужен был брод. Им тоже нужно было время.

Мотоцикл Лобода с тремя бойцами перетащил через брод на руках, с заглушённым мотором, и потом долго выворачивал свечи и гонял его кикстартером, выбивая из цилиндров воду.

Колька вылез из кабины. Вода текла с него ручьями. Ноги дрожали.

Митяй сидел на подножке Фрица, весь мокрый, и выжимал пилотку.

— Трос-то лопнул, — сказал Колька.

— Лопнул, — согласился Митяй. — А я петлю загнул да проволокой замотал. Пока вы ящики на руках таскали. Трос хороший, немецкий, я его ещё в Выселках с грузовика снял, пока ты с мотоциклом возился. Такой бросать грех. — Митяй нахлобучил мокрую пилотку. — Шофёру без запаса нельзя, Колька. Я тебе говорил.

Колька сел рядом с ним. Они сидели на подножке рядом, мокрые, и смотрели на реку. В реке, по кабину в воде, стояли две полуторки. Одна тихо, другая дымясь. Течение обтекало их и журчало.

Шофёр второй так и не выплыл. И ещё один из ляховского расчёта умер в кузове, пока переходили реку. И двое остались на опушке, в заслоне, когда отходили. Колька знал их только в лицо. Жгутов знал по фамилиям. Тому, кто умер в кузове, Колька заполнил медальон мокрым карандашом Мухина, со слов Ляхова. Тех, кто остался на том берегу, забрать было нельзя.

— Ничего, Колька, — сказал Митяй тихо. — Ничего. Пришли. Почти все пришли.

— Почти, — сказал Колька.

Митяй посмотрел на Дуську. На трубу над её крылом, на которой ещё висели капли.

— Самовар свой не выкидывай, — сказал он.

— Не выкину.

— Правильно. Пригодится.

Через полчаса колонна ушла от реки в лес. На восток.

Колька снял с Дуськи шноркель, обтёр, привязал проволокой к борту, под брезентом. Надел обратно ремень вентилятора. Посмотрел на трамблёр под промасленной тряпкой. Тряпку он снимать не стал. Мало ли какие ещё будут реки.

Жгутов подошёл, когда Колька закрывал капот.

— Бирюков, — сказал он. — Спасибо.

Колька не сразу нашёл, что ответить. Жгутов никогда никому не говорил спасибо. Колька это знал.

— Служу трудовому народу, товарищ капитан.

Жгутов кивнул. Помолчал. Потом добавил, глядя не на Кольку, а на реку:

— И Прохорову скажи. От меня.

— Сами скажите, товарищ капитан. Ему приятно будет.

Жгутов посмотрел на него. Потом, неожиданно, почти улыбнулся. Во всяком случае, так показалось Кольке.

— Скажу, — сказал он и пошёл к Фрицу.

Колька видел, как он подошёл к Митяю, как что-то сказал, коротко. Как Митяй вскочил с подножки, вытянулся, мокрый, и гаркнул что-то в ответ. Как Жгутов ушёл, а Митяй ещё долго стоял, глядя ему вслед.

Потом Митяй обернулся, нашёл глазами Кольку и показал ему большой палец.

А впереди, за лесом, уже совсем близко, гремела переправа.