Глава 8

К Днепру вела одна дорога, и по ней шли две армии.

Одна шла на восток. Раненые на полуторках, на подводах, пешком, на плечах у товарищей. Тылы, склады, санбаты, штабные машины с помятыми крыльями, пушки без снарядов, трактора без пушек. Беженцы с узлами, с детьми, с тачками. Колхозные стада, пыльные, мычащие, с пастухами-мальчишками.

Другая армия шла на запад. Навстречу всему этому, по той же дороге, по той же пыли. Грузовики со снарядами, с патронами, с хлебом. Батальоны пехоты, свежие, в новых гимнастёрках, ещё не понимающие, куда идут. Там, за Днепром, в мешке, дрались ещё две армии, и им нужно было всё: снаряды, хлеб, люди. И всё это шло туда по одной дороге, через одну переправу, под одним небом.

Небо было немецкое.

Колька понял это сразу, как только колонна вышла из леса на спуск к реке. Дорога спускалась в пойму широкими петлями, и вся она, от леса до воды, была изрыта воронками. Свежими, старыми, засыпанными, полными воды. На обочинах лежали машины. Сгоревшие, перевёрнутые, сброшенные в кювет, чтобы не мешали. Лежали лошади. Лежали люди, укрытые шинелями, а кто и не укрытый. Пахло гарью, бензином, лошадиным потом, кровью и речной водой. Внизу, в пойме, у самой реки, темнела полоса моста, низкого, почти вровень с водой, а рядом с ним стояли паромы.

Над мостом, высоко, кружили три точки.

— Костыль, — сказал Никифоров из кузова. — Опять.

— Не костыль, — сказал майор Рудаков. Его теперь пересадили обратно в Дуську, в кузов, на свежие ветки. Он сидел, приподнявшись на локтях, и смотрел на небо. — Это юнкерсы. Лаптёжники. Сейчас будут.

Колонна встала в хвост очереди. Очередь была километра на три. Машины стояли впритирку, бампер к кузову, с работающими моторами, и никто не знал, когда двинется.

Жгутов вылез из своей машины.

— Бирюков, остаёшься за старшего. Я к коменданту.

И ушёл вниз, по обочине, быстрым шагом, придерживая планшет.

Юнкерсы пришли через двадцать минут.

Сначала Колька услышал вой. Не мотор, а что-то другое, высокое, воющее, нарастающее, от которого сжимались зубы и хотелось лечь в землю. Сирена. Колька знал про неё. Читал. Видел в кино. Сидел в зале с попкорном.

Здесь попкорна не было.

Первый юнкерс сорвался с высоты прямо над мостом, отвесно, как камень, воя всё громче, и у самой воды выронил бомбу и пошёл вверх. Бомба упала рядом с мостом. Вода встала столбом, белым, выше деревьев, и медленно, лениво опала. За первым пошёл второй. За вторым третий.

Потом они стали бить по дороге.

— Из машин! — заорал Колька. — В кювет! Все в кювет! Раненых снимай!

Никто не услышал. Или услышали все, потому что люди посыпались из машин, как горох. Колька вскочил в кабину Дуськи.

— Майор! Держитесь!

— Гони! — крикнул майор.

Колька вывернул Дуську с дороги, прямо через кювет, в кустарник, в ольшаник у ручья, метров на пятьдесят от дороги. Сзади, он видел в зеркале, за ним съехали Фриц, хлебовозка, автобус. Митяй понял сразу. Сенька понял, потому что понял Митяй. Шофёр автобуса понял, потому что увидел, куда поехали остальные. Все встали под ольхами, в тени.

На дороге, где они только что стояли, разорвалась бомба. Колька увидел в зеркало, как подбросило чей-то грузовик и он лёг на бок.

А потом застучали «максимы».

Кочетков не ушёл в кусты. Он встал со своей зениткой прямо на обочине, у воронки, и бил вверх из всех четырёх стволов. Раненым плечом он навалился на установку, другой рукой вёл её за очередным юнкерсом, и губы у него шевелились. Колька видел его из кабины сквозь ветки: пыльный, злой, с белой повязкой на плече, которая начинала краснеть.

Юнкерс вышел из пике прямо над ним. Низко, совсем низко. Кочетков повёл за ним стволами и дал длинную очередь, всю, до конца ленты.

Юнкерс качнулся. Из-под мотора потянулся дым. Сначала тонкий, серый, потом гуще, чернее. Юнкерс пошёл вверх, но не смог, лёг на крыло и потянул к лесу за рекой, всё ниже и ниже. За лесом поднялся чёрный столб.

Над дорогой, над всей очередью в три километра, над переправой прокатилось «ура». Кричали все. Кричали раненые из кювета, шофёры из-под машин, беженцы из кустов.

Кочетков стоял у установки и смотрел туда, где поднимался чёрный столб.

И улыбался.

Колька увидел это и не поверил. Кочетков улыбался. Криво, неумело, как человек, который давно этого не делал и забыл, как это делается. Губы у него дрожали.

— С Бобруйска, — сказал он ни к кому не обращаясь, когда Колька подбежал к зенитке. — С самого Бобруйска я его ждал. Одного. Хоть одного.

Он сел на подножку и заплакал. Колька постоял рядом и отошёл. Есть вещи, при которых другим стоять не надо.

Юнкерсы ушли. Мост уцелел, только один паром перевернуло. Но дорога была разбита.

По обочине, мимо стоящей очереди, на запад прошли три танка. Наши. Маленькие, лёгкие, с тонкими пушками, пыльные, с ветками на башнях. Они шли медленно, переваливаясь через воронки, и танкисты сидели на броне, свесив ноги, и курили. Туда, за Днепр, в мешок.

Майор Рудаков смотрел на них из кузова. Смотрел, не отрываясь, приподнявшись на локтях, пока последний не скрылся за поворотом. Потом лёг обратно и закрыл глаза.

— Двадцать шестые, — сказал он, не открывая глаз. — У меня в батальоне такие были. Ничего не осталось. — Помолчал. — Хорошие ребята. Сгорят.

Колька ничего не сказал.

Очередь не двигалась. Колька оставил Дуську Никифорову и пошёл вниз, посмотреть, что там.

Там был ад.

Метров через восемьсот дорога раздваивалась. Одна ветка шла вниз, к мосту. Другая, от моста, поднималась навстречу, и на развилке они сходились в одну, короткую, узкую, между двумя свежими воронками. Через эту горловину должно было идти всё, что шло на запад, и всё, что шло на восток.

Сейчас не шло ничего.

В горловине стоял ЗИС со снарядами, развороченный, с оторванным передним колесом, и загораживал её почти целиком. Вокруг него, со всех сторон, со всех четырёх дорог, сгрудились машины, подводы, пушки. Все хотели проехать первыми. Шофёры орали. Ездовые орали. Лошади ржали. Где-то плакал ребёнок. Кто-то сигналил, долго, одной нотой, будто это могло помочь. Штабная «эмка» с помятым крылом стояла, упершись бампером в подводу, и из неё высунулся майор в фуражке и тоже орал.

А посреди всего этого, прямо в горловине, у развороченного ЗИСа, стояла девчонка с флажками.

Маленькая, тоненькая, в гимнастёрке не по росту, подпоясанной так, что ремень обернулся почти дважды. Пилотка сбилась на затылок, из-под неё торчали коротко стриженные тёмные волосы. Лицо чёрное от копоти, и на нём белые полосы, где текли то ли слёзы, то ли пот. В одной руке у неё был красный флажок, в другой жёлтый. Жёлтый был в бурых пятнах.

Рядом с ней, у воронки, лежал кто-то, накрытый плащ-палаткой. Из-под плащ-палатки торчали сапоги.

Девчонка махала флажками. Она пыталась остановить тех, кто шёл с запада, и пропустить тех, кто шёл с востока, или наоборот, Колька не понял. Её никто не слушал. Голос у неё был сорванный, сиплый. Она кричала, и её голос тонул в общем рёве, как камень в болоте.

— Пропусти, дура! — орал майор из «эмки». — Я из штаба армии! Пропусти, я сказал!

— Не пропущу! — крикнула девчонка. — Не положено! Сначала раненые!

— Какие раненые, я из штаба…

— А мне всё равно!

Колька постоял, посмотрел. Посмотрел на ЗИС, на подводы, на «эмку», на то, как всё это сцепилось. Как у лесовозов на лесной дороге, когда двое не уступят. Только здесь было не двое, а сорок.

Потом развернулся и побежал обратно к колонне.

Через десять минут он вернулся на Дуське. Майора он перед этим снял под ольху, на плащ-палатку, к фельдшеру. На подножке висел Митяй, в кузове сидели Никифоров и Лобода, а на крюке у Дуськи болтался Митяев стальной трос.

Колька въехал в самую гущу, сигналя. Никто не расступился. Тогда Колька высунулся из окна и сказал голосом, который был не его, не молодого Кольки, а того, другого, который двадцать лет командовал механиками в раллийной команде и перекрикивал на сервисе форсированные дизели:

— А ну, дорогу! Техпомощь!

Он не знал, почему сказал «техпомощь». Но люди расступились.

Колька подогнал Дуську задом к развороченному ЗИСу. Митяй спрыгнул и накинул трос на раму ЗИСа.

— Эй! — закричала девчонка с флажками. Она бросилась к ним. — Вы что делаете?! Это снаряды! Там снаряды в кузове!

— Вижу, — сказал Колька.

— Он же взорвётся!

— Не взорвётся. Горел бы, уже бы взорвался.

— А ты кто такой? Ты регулировщик?

— Шофёр.

— Вот и крути свою баранку, шофёр! Не лезь!

Колька посмотрел на неё. Злая, чёрная от копоти, маленькая, в чужой гимнастёрке, с чужими флажками. Жёлтый в чужой крови. Голос сорван. Ноги, он видел, дрожат.

И стоит. Одна против сорока машин и майора из штаба армии. Стоит и не пропускает.

Колька улыбнулся.

Он не хотел. Просто стало вдруг тепло, неожиданно, будто кто-то приоткрыл дверь в натопленную избу. Он и улыбнулся.

— Ты чего лыбишься?! — девчонка аж задохнулась от злости.

— Ничего. — Колька включил первую. — Отойди от троса, пожалуйста. Лопнет, голову снесёт.

Она отошла. Не потому что он сказал. Потому что трос.

Колька потянул. Дуська присела, взревела. ЗИС на одном колесе, волоча оторванный передок, со скрежетом пошёл следом. Колька стащил его с горловины, протащил метров десять вбок и столкнул в воронку. ЗИС съехал в неё мордой и встал там, задрав задний борт со снарядными ящиками.

Горловина открылась.

И тут же в неё ринулись со всех четырёх сторон.

Колька выскочил из кабины. Девчонка уже стояла в горловине с флажками и кричала, но никто не слышал. «Эмка» майора из штаба армии рванула вперёд. Навстречу ей, с запада, пёр грузовик с пехотой. С востока лезла подвода с ранеными. Ещё секунда, и всё сцепилось бы снова, намертво, и тогда уже никакой трос.

Колька вскочил на подножку «эмки», на ходу, и стукнул кулаком по крыше.

— Стой!

Шофёр «эмки» от неожиданности встал.

— Товарищ майор, — сказал Колька в окно, вежливо, ровно. — Сейчас вы поедете. Сразу после вон той подводы.

— Ты кто такой? Да я тебя…

— Бирюков, шофёр. А это регулировщица. У неё приказ коменданта переправы.

Колька понятия не имел, есть ли у неё приказ коменданта. Но майор этого тоже не знал.

Майор побагровел. Посмотрел на девчонку с флажками. Посмотрел на Кольку.

— После подводы, — сказал он наконец. — Одной.

— Одной, — согласился Колька.

Он соскочил с подножки и побежал к девчонке.

— Слушай, — сказал он ей быстро. — По одной. Одна с запада, одна с востока. Раненых вперёд, раз ты так сказала. Потом снаряды. Потом опять. Как зубья у гребёнки. Ты машешь, я ору. Поняла?

Она посмотрела на него. Глаза у неё были серые, светлые на чёрном лице, и очень злые.

— Сама знаю, — сказала она.

— Знаешь, так маши.

Она подняла флажки.

Они простояли в горловине два часа.

Девчонка махала. Колька орал. Митяй растаскивал тех, кто всё равно пытался пролезть без очереди, иногда словами, иногда руками. Никифоров с Лободой оттаскивали с дороги трупы лошадей, чтобы не мешали. Мимо них шли и шли. Подводы с ранеными. Грузовики со снарядами. Санитарные машины. Пехота. Беженцы. «Эмка» майора из штаба армии, после одной подводы, как договаривались. Майор, проезжая мимо, посмотрел на Кольку долгим тяжёлым взглядом, но ничего не сказал.

Через два часа затор рассосался. Машины пошли ровно, в обе стороны, по одной, как зубья у гребёнки. Девчонка стояла в горловине и махала, и её теперь слушали, потому что видели, что это работает.

Колька отошёл к Дуське, сел на подножку и вытер лицо рукавом. Лицо было чёрное, рукав тоже. Митяй сел рядом.

— Хорошая девка, — сказал Митяй, глядя на неё. — Злая. Моя Дуська такая была.

— Какая Дуська? — спросил Лобода.

— Не твоё дело какая. — Митяй подумал. — Первая.

К девчонке подбежал запыхавшийся связист с катушкой.

— Лаптева! Лаптева! Тебя комендатура ищет! Где ты была? У тебя на коммутаторе никого!

— Тут я была! — крикнула она, не оборачиваясь. — Не видишь?! Регулировщика убило, Семёнова! А тут всё встало!

— Так тебе ж на коммутатор…

— Иди ты со своим коммутатором! Пришлют кого, тогда пойду!

Связист махнул рукой и убежал.

— Лаптева, — сказал Митяй задумчиво. — Это как лаптёжник, что ли?

Девчонка обернулась. Колька даже с подножки увидел, как у неё сверкнули глаза.

— Сам ты лаптёжник, дядя!

Митяй захохотал так, что с ольхи над ними сорвалась какая-то птица.

— Ох, злая! — выговорил он сквозь смех. — Ох, хорошая! Колька, ты слышал? Я лаптёжник!

Колька слышал. Колька сидел и улыбался.

Лаптева посмотрела на него, прямо на него, и он понял, что она это увидела.

— Ну чего ты всё лыбишься?! — крикнула она.

— Жёлтый выше держи, — сказал Колька. — Из кабины не видно. Солнце.

Она хотела огрызнуться и не нашлась. Подняла жёлтый флажок чуть выше. Потом, видимо, поняла, что сделала то, что он сказал, и покраснела под копотью, и отвернулась к дороге.

Больше она на него не смотрела.

Жгутов вернулся к вечеру. Мрачный, как туча.

Он собрал всех у Дуськи. Шофёров, Ляхова, Кочеткова с перевязанным заново плечом, Никифорова. Майор, которого к вечеру подняли обратно в кузов, слушал оттуда.

— Комендант переправы, — сказал Жгутов, — полковник. Неделю держит. Не спал, по-моему, ни разу. Сказал так. Раненых отправит этой ночью, всех, какие есть, на тот берег, в медсанбат. Нас поставил в очередь на завтра, на утро. — Он помолчал. — А пока приказал: колонне стоять здесь, на подходе, и держать дорогу.

— От кого держать? — спросил Митяй.

— С севера немцы давят. От Ярцева. Есть сведения, у них танки. Если выйдут к дороге выше развилки, переправе конец. Держат там наши, пехота, но пехоты мало. Полковник сказал: у вас пушка, у вас зенитка, у вас пулемёты, вы уже воевали. Если что, вы тут ближе всех.

— Так мы ж шофёры, — сказал Сенька.

Жгутов посмотрел на него.

— Мы тут все шофёры, Ефимов, — сказал он. — Пока немец не пришёл.

Майор Рудаков заворочался в кузове.

— Меня этой ночью, значит? — спросил он.

— Вас этой ночью, товарищ майор. На первом пароме. Я договорился.

Майор помолчал.

— Не поеду, — сказал он.

Все посмотрели на него.

— Не поеду, пока колонна тут. Я с ней от самого Кардымова. — Майор поднялся на локтях, лицо у него было серое, злое, упрямое. — Капитан, ты мне тут что хочешь говори. Не поеду.

— Товарищ майор, у вас ноги.

— Ноги у меня, капитан, уже две недели, и ничего. Подождут до завтра.

Жгутов посмотрел на Кольку. Колька пожал плечами. Жгутов посмотрел на майора. Майор смотрел на него.

— Завтра, — сказал Жгутов. — Завтра утром, с колонной. Но если начнётся, вас в автобус и первыми на тот берег. Это не обсуждается.

— Это обсудим, — сказал майор и лёг обратно.

Раненых увозили в сумерках. Автобус спускался к парому, выгружал, возвращался, забирал следующих.

Гришка уезжал с последними. Рука у него так и не зажила как следует, фельдшер сказал, что там кость и что надо в госпиталь. Гришка храбрился, но видно было, что ему страшно не хочется ехать.

— Ну, Колька, — сказал он, стоя у автобуса с мешком на здоровом плече. — Бывай.

— Бывай, Гриша.

— Ты меня вытащил, — сказал Гришка. — Тогда, из кювета. И потом. Я знаю.

— Никто тебя не вытаскивал. Ты сам ехал.

— Сам, — согласился Гришка. — Сам. — Он шмыгнул носом. — Слышь, Колька. Я тебя после войны найду. Ты тоже. В Лисках спросишь Гришку Черных, меня там каждая собака знает. Приезжай. Самогону выпьем.

— Приеду.

Гришка помялся. Посмотрел на Дуську, на надпись мелом на дверце, уже полустёртую.

— И Дуську привози, — сказал он. — Батька.

Он засмеялся, неловко, махнул здоровой рукой и полез в автобус. Автобус ушёл вниз, к парому, в темноту, переваливаясь на воронках.

Колька стоял и смотрел ему вслед. Батька. Ну да.

Ночью Колька не спал.

Он сходил вниз, к развилке. Просто так. Проверить, как там горловина. Так он себе сказал.

Горловина работала. Машины шли по одной, медленно, без фар, в темноте. В горловине кто-то мигал фонарём с цветными стёклами: красным, зелёным. Колька подошёл ближе.

Это была она. Лаптева. Всё ещё. Сидела на снарядном ящике у края воронки, с фонарём на коленях, и мигала им, почти не глядя, по привычке. Флажки лежали рядом. Лицо в темноте было не разглядеть, только белел край подворотничка.

Колька остановился шагах в пяти.

— Опять ты, — сказала она. Не обернулась, но узнала. По шагам, что ли.

— Опять я.

— Чего пришёл?

— Посмотреть, как горловина.

— Посмотрел?

— Посмотрел.

Она помолчала, мигнула фонарём. Мимо прошла машина, тяжёлая, ЗИС, со снарядами. Прошла подвода.

— Никого не прислали, — сказала она. — Сказали, некого. Сказали, раз у тебя получается, стой.

— Получается, — сказал Колька.

— Получается. — Она вздохнула. — Руки уже не поднимаются.

Колька постоял ещё. Потом достал из кармана сухарь, который берёг с обеда, и положил на ящик рядом с ней.

Она посмотрела на сухарь. Потом на него. В темноте он не видел её глаз, но чувствовал.

— Чего это?

— Сухарь.

— Я вижу, что сухарь.

— Ну вот, — сказал Колька и пошёл обратно, вверх, к колонне.

Он прошёл шагов двадцать, когда она крикнула ему в спину, сипло, негромко:

— Шофёр! Как звать-то?

Колька обернулся.

— Колька. Бирюков.

Пауза.

— Валя, — сказала она из темноты. И тут же, будто рассердившись на себя: — Иди уже, Бирюков. Не мешай.

Колька пошёл.

Уже у самой колонны, у Дуськи, он остановился и прислушался.

С севера, из-за леса, из темноты, шёл звук. Далёкий, низкий, ровный, с металлическим лязгом, который Колька не спутал бы ни с чем. Он слышал его на полигонах, на выставках, на парадах, в кино. Здесь этот звук впервые шёл на него.

Гусеницы.

Колька постоял, послушал. Потом пошёл будить Жгутова.