Глава 9

Жгутов проснулся сразу, как только Колька тронул его за плечо. Сел, прислушался. Лязг шёл с севера, из-за леса, ровный, далёкий, то затихая, то снова нарастая.

— Сколько? — спросил Жгутов.

— Не знаю. Три. Четыре. Больше не похоже.

— Откуда пойдут?

Колька знал. Он ходил вечером, пока было светло, смотрел. С севера к развилке, к спуску на переправу, выходила лесная дорога. Из леса она шла полем, метров шестьсот, а потом ныряла в выемку. Глубокую, в полтора человеческих роста, узкую, с крутыми песчаными склонами, поросшими березняком. Метров семьдесят длиной. Кто-то когда-то прокопал её, чтобы срезать бугор. Из выемки дорога выходила прямо на развилку.

Колька рассказал.

Жгутов слушал, глядя в темноту.

— Пушку поставлю на опушке, в березняке, сбоку от поля, — сказал он. — Чтобы бить им в борт, когда пойдут полем. Кочеткова рядом, по пехоте. Пехотный батальон держит опушку справа. Сколько там того батальона, человек сто. — Он помолчал. — Сколько раз Ляхов успеет выстрелить, Бирюков? Пока его не увидят?

— Два. Может, три.

— А остальные?

Колька ответил не сразу.

— Товарищ капитан, — сказал он. — А сколько у Митяя в Фрице бензина осталось?

Бутылки принёс Митяй.

Где он их взял, он не сказал, но догадаться было нетрудно. У развилки стояло сгоревшее сельпо, а за сельпо был сарай. Бутылки были разные: из-под водки, из-под лимонада, из-под постного масла, одна даже из-под шампанского, тяжёлая, зелёная. Всего три мешка.

— Ну, Колька, — сказал Митяй, высыпая их на брезент. — Шофёру без запаса нельзя.

Разливали при свете закрытого фонаря, у Фрица. Бензин из крана, пополам с моторным маслом, чтобы липло и горело дольше. Пробки из тряпок, из пакли, из старых портянок. Колька показывал, Сенька, Лобода и двое пехотинцев повторяли. Руки у Сеньки тряслись, и он пролил половину себе на сапоги.

— Не кури теперь, — сказал ему Митяй. — До самой Москвы не кури. А то вспыхнешь, как лампадка.

Потом Колька и Митяй вывели Фрица к выемке.

Было ещё темно. Фриц шёл без фар, медленно, на первой, и Митяй, сидя за рулём, крестился на каждой кочке. Въехали в выемку с южного конца. Колька спрыгнул, открыл кран сзади на цистерне. Бензин ударил на дорогу толстой, тяжёлой струёй, и сразу запахло так, что заслезились глаза.

— Пошёл, — сказал Колька. — Потихоньку. До того конца.

Фриц пополз через выемку, оставляя за собой тёмный мокрый след, от края до края дороги. Колька шёл рядом, следя, чтобы лилось ровно. Бензин впитывался в песок, стекал в колеи, собирался в ямках лужами. На северном конце выемки Колька закрыл кран.

Митяй вылез из кабины. Посмотрел назад, на дорогу, которая блестела в сером предрассветном свете.

— Полцистерны, — сказал он с тоской. — Полцистерны, Колька. Я за него на складе человека ключом.

— Нам на тот берег три версты, — сказал Колька. — Хватит.

— Хватит, — вздохнул Митяй. — А всё равно жалко.

Фриц увели назад, к развилке, за бугор.

По дороге к выемке Колька зашёл к Кочеткову.

Кочетков стоял на краю березняка, у своей зенитки, и набивал ленты. Плечо у него было перевязано заново, повязка белела в темноте. Двое его бойцов спали под машиной.

— Танки, говорят, — сказал Кочетков, не поднимая головы.

— Танки.

— Я по танкам не могу. Пули отскакивают.

— По танкам Ляхов. Ты по пехоте. Пехоту от танков отрежь. Танк без пехоты слепой.

— Знаю, — сказал Кочетков сердито. — Учёный. — Он вставил в ленту последний патрон и выпрямился. — Мне бы ещё одного лаптёжника, Бирюков. Для ровного счёта. Один — это как-то несолидно.

— Будет тебе лаптёжник.

— Будет, — согласился Кочетков и полез в кузов, к установке.

Колька вернулся к выемке один. Лёг наверху, у южного конца, в березняке, откуда дорога была видна до самого поля. Рядом положил винтовку и три бутылки. Спички в кармане, завёрнутые в тряпку от сырости.

Бензин внизу пах так, что кружилась голова. Колька подумал, что если немцы придут через час, половина выветрится. И что если через три, то ничего не выйдет вовсе.

Немцы пришли через сорок минут.

Но сначала, на рассвете, Колька увидел Валю.

С бугра над выемкой была видна развилка. Туда, к переправе, уже шли первые машины. Раненые, подводы, санитарная летучка. В горловине, между двух воронок, на своём месте стояла маленькая фигурка с флажками.

Колька смотрел на неё.

Фигурка подняла жёлтый флажок. Высоко. Выше, чем вчера. Выше, чем держат, наверное, по уставу. Так, чтобы было видно из любой кабины.

Колька улыбнулся. Лёжа в березняке, с бутылками у локтя, над выемкой, полной бензина, он лежал и улыбался. Как дурак.

Потом с севера, из леса, выползли танки.

Их было четыре. Колька узнал их сразу, ещё издали. Небольшие, угловатые, высокие, с тонкими пушками, с клёпаной бронёй. Чешские. Тридцать восьмые. Мотор сзади, бензиновый. В клубе у ребят был макет такого, из фанеры, в натуральную величину, и Колька однажды сидел внутри. Там было тесно, как в шкафу.

За танками шли грузовики с пехотой. Колька насчитал три, потом четыре. Пехота сыпалась с них на опушке и разворачивалась цепью.

Танки вышли в поле. Шли уверенно, неторопливо, развернувшись уступом. Ведущий шёл прямо по дороге, на выемку.

С опушки, сбоку, тявкнула пушка Ляхова.

Ведущий танк дёрнулся. Остановился. Из-под кормы у него потянулся дым. Потом пушка тявкнула ещё раз, и дым стал гуще, и из башни полезли люди.

Остальные три танка остановились. Башни поползли вбок, к опушке, туда, откуда стреляли. Второй танк выстрелил. Третий. На опушке, в березняке, поднялась земля.

И тут ударил Кочетков.

Колька видел, как вдоль опушки прошла сплошная стена пыли. Четыре ствола «максимов» били по пехоте, которая залегла в поле за танками. Пехота вжалась в землю. Кто-то пытался бежать назад, к грузовикам, и падал.

Танки отсекли от пехоты. Этого и хотел Жгутов.

Третий танк повернул башню к зенитке. Колька видел это с бугра, с полкилометра, и ничего не мог сделать. Танк выстрелил. Полуторка Кочеткова, стоявшая на краю березняка, подпрыгнула, и из неё вырвался огонь.

«Максимы» замолчали.

Колька лежал и смотрел на огонь. Потом отвернулся. Смотреть было некогда.

Второй танк шёл на выемку.

Он шёл медленно, осторожно, поводя стволом. За ним, прижимаясь к броне, бежали пехотинцы, человек десять, из тех, кто уцелел под «максимами». Танк дошёл до края поля, до северного входа в выемку. Остановился.

Колька перестал дышать.

Из-за танка вышел немец. Унтер, судя по тому, как на него оглядывались остальные. Он прошёл вперёд, к самому краю выемки, туда, где начинался тёмный мокрый песок. Остановился. Присел на корточки. Колька видел, как он трогает песок рукой, как подносит пальцы к лицу.

Колька нащупал спички. Если унтер поймёт, танк в выемку не пойдёт. Тогда поджигать сейчас, пока хоть пехота рядом. Толку будет мало.

Унтер понюхал пальцы. Посмотрел на колеи, на разбитую дорогу к переправе. Мало ли что тут натекло из русских машин. Вытер руку о штаны, встал и махнул танку: вперёд.

Танкисты не могли не почувствовать запах. Не могли. В открытый люк, в щели, в смотровые приборы. Бензин. Много бензина.

Но они, наверное, думали, что это пахнет их первый танк, который горел в поле за их спиной.

Танк двинулся в выемку.

Колька ждал. Танк вошёл в выемку весь, вместе с пехотинцами за кормой. Прошёл десять метров. Двадцать. Под гусеницами хлюпало, песок был тёмный и мокрый. Тридцать. Половина.

Колька чиркнул спичкой, поджёг тряпку на первой бутылке, встал на колени и бросил. Вниз, на дорогу, в самую середину мокрого тёмного следа, прямо за кормой танка.

Бутылка разбилась.

Огонь вспыхнул не сразу, а потом сразу весь. Весь мокрый след, от края до края выемки, от одного конца до другого, в одну секунду. Выемка вздохнула, как вздохнул склад у разъезда, огромно и мягко. Оранжевая стена встала выше Колькиной головы. Жар ударил в лицо, опалил брови.

Танк оказался посреди огня.

Он рванулся вперёд, к выходу, к развилке. Колька ждал этого. Он поджёг вторую бутылку и бросил её на корму танка, на решётку над мотором, куда мотор тянул воздух. Бутылка разбилась о броню. Горящая смесь потекла внутрь, в решётку.

Танк прошёл ещё метров десять и встал. Из-под решётки вырвалось пламя, и не оранжевое, а белое, злое. Люк на башне откинулся. Кто-то полез наружу, горящий.

Колька не стал смотреть.

Прямо под ним, по крутому песчаному склону, цепляясь за корни берёз, полез из огня немец. Рукав у него горел. Он лез быстро, хрипя, не глядя вверх, и вылез на край выемки в трёх шагах от Кольки. Поднял голову. Увидел.

Колька выстрелил первым.

Пехотинцы, которые шли за танком, горели или бежали назад, в поле, и в поле их встретил Никифоров из ДП с Дуськи. Колька слышал его. Короткими, по три.

Два оставшихся танка стояли в поле, и один из них всё ещё бил по опушке, туда, где была пушка. Пушка молчала. Колька не знал, почему. Потом она тявкнула снова, один раз. Танк, который бил по опушке, окутался дымом.

Четвёртый развернулся и пошёл назад, в лес. Грузовики уходили за ним. В поле оставались лежать серые фигуры.

Выемка горела. Горела и гудела, как печь.

Колька встал. Ноги не держали. Он опустился на колени, потом сел в траву, на краю березняка, и посмотрел вниз, на развилку.

Развилку обстреливали.

Колька не заметил, когда это началось. Пока он смотрел на выемку, немцы откуда-то из-за леса, из миномётов, стали класть мины по дороге к переправе. Туда, где шли машины. Где стояла горловина.

Мины рвались одна за другой, вдоль дороги. Столбы земли, дыма, пыли. Подвода опрокинулась. Санитарная машина встала. Люди бежали.

А в горловине, посреди всего этого, стояла маленькая фигурка и махала флажками. Махала, показывая машинам: вперёд, вперёд, не стоять. Жёлтый флажок высоко.

Мина разорвалась рядом с горловиной. Потом ещё одна. Дым поднялся стеной, серый и чёрный, и накрыл развилку целиком.

Колька вскочил.

Он смотрел в дым и ждал. Ждал, когда он рассеется. Дым рассеивался медленно, нехотя, лениво, клочьями, и через него проступала развилка. Воронки. Опрокинутая подвода. Машины, которые снова пошли.

В горловине никого не было.

Колька побежал.

Он бежал вниз, по склону, через березняк, падал, вставал, бежал. До развилки было метров триста. Он пробежал сто, когда сзади закричали:

— Бирюков!

Жгутов. Жгутов стоял на опушке, чёрный, в крови, чужой или своей, без фуражки.

— Бирюков, колонна! Приказ коменданта: всем на тот берег! Немедленно! Пока они опять не пошли!

Колька остановился. Посмотрел вниз, на развилку, на дым. Посмотрел на Жгутова.

— Бирюков!

Колька развернулся и побежал к колонне.

Колонна шла к переправе.

Дуська шла последней. Так Колька решил, и Жгутов не спорил. Впереди Фриц с Митяем, ЗИСы, хлебовозка с ранеными, автобус. Мотоцикл Лободы. Пушку тащить было не надо. Пушка осталась на опушке, со сбитым колесом, с разбитым прицелом, напротив третьего танка, который ещё горел в поле. Ляхов сидел в кузове Дуськи, с перевязанной головой, и молчал. Жгутов тоже молчал. Колька знал, о чём он молчит.

Кочеткова и двоих его бойцов они похоронили наспех, на опушке, в воронке у сгоревшей машины. Кочетков лежал у своей установки, как стоял. Лицо у него было сердитое. Как всегда.

Колька проверил у него медальон. Медальон был заполнен. Крупно, решительно, почти прорывая бумагу: «Кочетков Иван Фомич. Бобруйск». Колька завинтил крышку.

Спускались к переправе по той же дороге, через развилку. Колька, проезжая горловину, сбросил газ. Воронки. Опрокинутая подвода. Снарядный ящик у края воронки, на котором она сидела вчера ночью с фонарём.

Ящик был пустой. Ни флажков. Ни фонаря. Ни сухаря.

Сухаря не было.

Колька смотрел на пустой ящик, пока проезжал мимо. Потом дал газу.

Мины падали и тут. Реже, но падали. Колонна шла вниз, к мосту, петлями, между воронками. На последней петле, у самой поймы, автобус сошёл с колеи, объезжая свежую воронку, и сел задними колёсами в старую. Сел глубоко, по оси. Колёса провернулись в мокрой глине. Автобус встал.

В автобусе были раненые. Все, кого подобрали утром на опушке.

Колька остановил Дуську рядом. Выскочил.

— Трос! Никифоров, трос!

Трос Митяя, стальной, трофейный, лежал в кузове Дуськи, свёрнутый кольцом. Никифоров сбросил его. Колька накинул один конец на крюк Дуськи, другой на раму автобуса.

Рядом разорвалась мина. Колька упал. Встал. Уши заложило. Он вскочил в кабину.

Дуська потянула. Трос натянулся. Автобус не пошёл.

— Все из автобуса, кто может! — заорал Колька. — Толкай!

Из автобуса полезли раненые. Кто мог. Кто на одной ноге, кто с одной рукой. Упёрлись в задок. Ляхов с перевязанной головой спрыгнул из кузова Дуськи и тоже упёрся. Жгутов упёрся.

— Взяли! — крикнул Колька, как тогда кричал майор. — Взяли, мать вашу, пехота!

Дуська взревела. Автобус качнулся, выполз из воронки на одну ось, на другую. Вылез.

Раненые полезли обратно. Колька смотал трос. Мина разорвалась там, где только что стоял автобус.

К мосту подъехали последними.

Мост был низкий, на сваях, почти вровень с водой. Настил мокрый. Кое-где доски выбиты, кое-где заменены свежими, белыми. На мосту стояли сапёры и махали: быстрей, быстрей. Колька въехал на настил. Доски заходили под колёсами. Вода плескалась у самых скатов.

Посередине реки Колька посмотрел в окно. Днепр был широкий, серый, быстрый. По нему плыли щепки, доски, какие-то тряпки. Бурые пятна.

Потом колёса ударились о твёрдое. Берег. Тот берег.

Колька проехал ещё метров сто, до первых деревьев, и остановил Дуську. Заглушил мотор. Положил руки на руль.

Руки не тряслись. Руки просто лежали на руле, и Колька смотрел на них, как на чужие.

Медсанбат стоял в лесу за рекой, в палатках. Майора Рудакова сдавали там.

Санитары подошли к Дуське с носилками. Майор посмотрел на носилки, на санитаров, потом на Кольку.

— Бирюков, — сказал он. — Подойди.

Колька подошёл к заднему борту.

Майор долго молчал. Лицо у него было серое, худое, заросшее, в копоти. Глаза были те же, что тогда, в кювете. Светлые и бешеные.

— Две недели, — сказал майор. — Две недели ты меня возишь, Бирюков. От самого Кардымова.

— Так точно, товарищ майор.

— Где ты воевал, я так и не узнал.

— В МТС, товарищ майор.

Майор засмеялся. Тихо, одним горлом. Потом стянул с головы свой танкошлем, чёрный, засаленный, с мягкими валиками, и протянул Кольке.

— Возьми.

— Товарищ майор…

— Возьми, говорю. Мне он теперь без надобности. Мне теперь, если ноги отрежут, в танк не лезть. А тебе в Дуське голову о крышу бить. — Он помолчал. — Ты ж тогда, в кювете, головой об руль. Я видел.

Колька взял шлем.

— Рудаков, — сказал майор. — Павел Сергеевич. Если что, ищи через управление бронетанковых войск. Запомнил?

— Запомнил.

— Врёшь. Ты ж контуженный. — Майор протянул руку. Колька пожал её. Рука была горячая, сухая, крепкая.

— Довёз, — сказал майор. — Довёз ты меня, Колька.

— Довёз, товарищ майор, — сказал Колька.

Санитары переложили майора на носилки и понесли к палатке. Колька стоял у заднего борта, со шлемом в руке, и смотрел, как они несут. У самой палатки майор приподнял руку и помахал, не оборачиваясь.

Потом полог палатки опустился.

Потом Колька ходил искать комендатуру.

Комендатура переправы была здесь же, в лесу, в землянке. У входа сидел телефонист с катушкой, тот самый, вчерашний. Колька узнал его.

— Лаптеву не видел?

Телефонист посмотрел на него мутными от недосыпа глазами.

— Лаптеву? — переспросил он. — Валю? А кто её знает. Там такое было, на развилке. Говорят, с ранеными ушла, на пароме, кого-то тащила. Говорят, в санбат, в другой, в армейский. Говорят, ещё чего. — Он потёр лицо. — Не знаю, браток. Не видал. Если живая, объявится. Если нет, тоже скажут.

— А флажки?

— Какие флажки?

Колька не ответил. Постоял. Потом пошёл обратно, к колонне.

Колонна стояла в лесу, под соснами, на восточном берегу Днепра. Колька шёл между машинами и смотрел на них. Фриц. ЗИСы. Хлебовозка. Автобус с вмятиной на задке. Мотоцикл Лободы. Дуська.

Кочеткова и его зенитки не было.

Жгутов нашёл Кольку у Дуськи.

Он умылся где-то, и надел фуражку, и снова был похож на Жгутова. Только глаза были другие. Колька знал, что он оставил там, на опушке, у горящего танка.

— Выемка твоя? — спросил Жгутов.

— Моя, товарищ капитан.

— Полцистерны?

— Полцистерны.

Жгутов кивнул.

— Правильно, — сказал он. Помолчал, глядя на тот берег. — Ляхов говорит, она последний раз выстрелила уже без прицела. Навёл через ствол. Как в старину. — Он снова помолчал. — Хорошая была пушка.

— Хорошая, товарищ капитан.

— Колотушка, — сказал Жгутов. — Игрушка. — И ушёл, не договорив.

Митяй сидел на подножке Фрица и ничего не делал. Просто сидел. Увидел Кольку, подвинулся. Колька сел рядом.

Они посидели молча.

— Сухаря не было, — сказал Колька. Он не собирался этого говорить.

Митяй не спросил, какого сухаря. Митяй подумал, пожевал губами.

— Значит, съела, — сказал он. — Раз не было. Мёртвые, Колька, сухари не едят.

Колька посмотрел на него.

— Живая она, — сказал Митяй твёрдо. — Злая такая, её никакая мина не возьмёт. Я таких знаю. Я на такой жениться хотел.

Колька ничего не сказал.

Они сидели на подножке и смотрели сквозь сосны на реку. На том берегу, на западном, над развилкой, над выемкой, над полем, где стояли сгоревшие танки, поднимался дым. Там ещё стреляли.

Там ещё оставались две армии, которые должны были выйти по этому мосту. И тысячи людей. И девчонка с флажками, которая, может быть, съела сухарь, а может быть, и нет.

Колька положил на колени шлем майора и долго его разглядывал. Потом надел. Шлем сел на голову плотно, как свой.

— Идёт, — сказал Митяй. — Тебе идёт, Колька. Прямо танкист.

— Шофёр, — сказал Колька.

— Ну шофёр, — согласился Митяй. — Какая разница.