Глава 11

— Вас понял, база, — ответил я. — Ждем. Отбой.

Я убрал трубку. Верещагин и Цой уже проснулись, глядели на меня, ожидая объяснений.

— Вьетнамцы шлют самолет, — сказал я. — Видимо, решили не рисковать группой захвата. Будут бомбить.

— Когда? — спросил Верещагин.

— Не сказали. Значит, скоро.

Я посмотрел на часы. Прошло не больше десяти минут, как я отключил рацию. И в этот момент за холмами послышался нарастающий гул. Не вертолетный, а другой — рокочущий, напоминающий стрекот швейной машинки, только очень большой.

Мы прижались к скале, глядя вверх. Из-за гребня вынырнул силуэт. Старый поршневой биплан. Я узнал его сразу — наш, советский, знакомый по военным фильмам «небесный тихоход» «По-2», только с вьетнамскими звездами на крыльях.

Он шел низко, над самыми верхушками деревьев. Ни под фюзеляжем, ни под крыльями у него ничего не было. Он просто пролетел над низиной и выстроенными в ней складами, да поставленными палатками.

ВСРВэшники даже не стали по нему стрелять, хотя и засуетились. Повыбегали из палаток, позырили в небо, что-то бестолково крича и размахивая оружием. Да и пилот не стал ждать, покуда по его «швейной машинке» начнется пальба, развернулся и был таков.

Рация снова ожила:

— «Рэмбо», прошел самолет?

— Прошел, — ответил я. — Что это было?

— Разведка. Через час будет удар. Ваша задача — отойти на безопасное расстояние, вести визуальное наблюдение и ждать эвакуации. Координаты переданы. Ждем подтверждения готовности.

— Готовность подтверждаю, — сказал я.

Я посмотрел на Верещагина и Цоя.

— Так, братцы, — сказал я им, — отходите к старому руслу и там сидите, ждите меня. Через час начнется.

— А ты, командир? — спросил радист.

— А я опять наверх полезу. Вести визуальное наблюдение, как приказано.

— Может, лучше я? — спросил Верещагин.

— Или я? — встрял снайпер.

— Приказа не слышали?

Они бесшумно снялись с позиции, отходя глубже в лес, к тому самому сухому руслу, по которому мы пробирались утром. А я снова полез на гребень, откуда была видна вся низина. Правда, на этот раз пришлось тащить и рацию, так что пришлось попыхтеть.

Прошло около часа. Я смотрел на часы, считая минуты. Потом раздался гул, низкий, вибрирующий. Из-за холмов показалось три силуэта. На этот раз — настоящие фронтовые бомбардировщики. Советские «Ил-28» Вьетнамских ВВС.

— Рэмбо, прием, — послышался в наушнике трубки голос дежурного базы. — Бомбардировщики в зоне.

— Вижу, — ответил я. — Жду атаки.

«Илы» пронеслись надо мною. Первый открыл бомболюки и вниз посыпались небольшие, килограмм на пятьдесят, не крупнее, бомбочки. Через секунду окрестности накрыло взрывной волной, даже скала под ногами задрожала. Еле удержался.

Отбомбившись, первый самолет, лег на крыло и ушел в сторону. Пошел второй. Этот ухнул боезапас покрупнее. Скалистый гребень, на котором я залег аж подпрыгнул. Пришел черед третьего. Тот отполировал, скинув всего пару бомб.

Хотя там, по-моему, уже ничего не должно было остаться. «Илы» ушли. Взметенная взрывами земля, пополам со щепками, осыпалась. Я взял бинокль. Всмотрелся. На месте лагеря ВСРВ осталось с десяток воронок, которые затягивало белым стелющимся дымом.

— База, это Рэмбо, прием.

— База слушает, прием.

— Объект уничтожен. Повторяю, объект уничтожен.

— Вас поняли, Рэмбо. Ждите эвакуацию.

— Есть, ждать эвакуацию.

Отключив рацию, я принялся спускаться со скалы. Камни, еще недавно монолитные, теперь трещали под тяжестью моего тела и крошились. Видать, все-таки дала трещину эта каменная громада от ударных волн, которые следовали одна за другой.

Я спустился к подножию гребня. Верещагин и Цой уже выбрались из сухого русла и сидели у подножия скалы, ждали меня. Услышав, как я ползу, цепляясь за выступы и трещины, вскочили, помогли на последнем участке спуска.

— Все, — сказал я им. — Объект уничтожен. База обещала эвакуацию.

— Где вертушка? — спросил Верещагин, глядя на небо.

— Скоро будет. Ждем.

И мы стали ждать. Прошло полчаса, потом час. Небо оставалось пустым. Только дым над низиной медленно таял, поднимаясь к вечернему небу да оседали клубы газа из подорванных боеприпасов. Ждать больше смысла не было. Я снова вызвал базу:

— «Рэмбо» — базе, прием. Вертолет задерживается. Как поняли?

— База на связи, — ответил дежурный, и голос его звучал встревоженно. — «Рэмбо», вас понял. Вертолет не может вылететь. В районе вашей высадки зафиксирована активность американской авиации.

— Есть смысл ждать? — спросил я.

— Нет. Возвращайтесь на базу пешком.

— Вас понял. Движемся к базе. Отбой, — отключив рацию, я сказал бойцам: — Вертушки не будет, — сказал я. — Идем пешком. До базы всего-то с двадцать пять километров. Если не сбавим темп, через сутки— другие будем на месте.

Цой молча зачехлил прицел СВД, которую держал наготове. Верещагин навьючил на себя рацию. Вопросов бойцы не задавали. Мы снова вернулись к сухому руслу и направились туда, где начиналась сплошная зелень.

Первый час шли посуху. Земля здесь была твердой и шагать было легко. Я держал направление по компасу, стараясь не отклоняться от курса. Местами приходилось обходить поваленные деревья, стволы которых медленно гнили во влажном воздухе.

Через два часа русло кончилось. Начался настоящий лес. Здесь не было троп — сплошная стена из бамбука, лиан и низких кустов с колючками. Приходилось прокладывать путь мачете. Я шел первым, перерубая стебли лиан и ветки.

За мной шагал Цой, через пять шагов топал Верещагин. Через каждые двадцать минут мы менялись. Я передавал мачете Цою и уходил в хвост, отдыхая на ходу, а потом кореец протягивал орудие радисту. К полудню жара стала невыносимой.

Воздух стал, плотный и влажный, как в парной. Рубашка прилипла к спине, пот заливал глаза. Остановились на короткий привал. Верещагин достал флягу, отпил глоток, протянул мне. Я отмахнулся — пить хотелось, но я знал, что запас воды не бесконечен.

В таких местах воду разве что с листьев слизывать, ведь та, что течет в реках, кишит паразитами. Выпьешь и глядишь, через сутки— двое свалишься с лихорадкой. Просидели мы всего пять минут. Цой, глядя вверх, сквозь листву, сказал:

— Небо темнеет, командир.

— Дождь будет, — заметил Верещагин.

— Дождь — это хорошо, следы смоет, — откликнулся я. — Вставайте. Потопали.

Мы поднялись и двинулись дальше. Небо и правда темнело быстро. Через час оно стало свинцовым. Потом — ударил ливень. Он обрушился внезапно, как стена. Ветер нагнул ветки, листья превратились в мокрые тряпки, хлещущие по лицам.

Дождь был теплым, но его сила была такова, что сбивала с ног. Пришлось срочно соорудить навес из пальмовых листьев. Толку от него было немного. Вода текла по лицу, сквозь одежду, заполняла ботинки. Делать было нечего, пришлось ждать, когда он кончится.

Ливень длился больше часа. Потом небо прояснилось, и из-за туч выглянуло солнце, правда, для того чтобы вскоре сесть. Снова двинулись в путь. Теперь ноги увязали в грязи по щиколотку. Идти стало тяжелее вдвое. Остановились только, когда совсем смеркалось.

Выбрали небольшой скальный выступ, под которым пополам с грехом можно было укрыться от ветра и ночной сырости. Верещагин и Цой, без приказа, принялись рубить бамбук для настила. Через полчаса помост был готов. Поели из запасов, запив по глотку воды.

Чтобы мужики отдохнули, я велел им спать, а сам сидел на краю платформы, скрестив ноги, и слушал ночные звуки. Где-то в глубине леса ухал какой-то зверь, иногда бесшумно пролетали ночные птицы. Было влажно, но зато ливнем прибило москитов.

Ночь прошла спокойно. Цой, дежуривший третьим, разбудил нас еще до рассвета. Снова перекусили сухим пайком, запили водой из фляг. Питья оставалось на полдня. По пути должна быть деревня и надо было выйти к ней к двенадцати часам.

Идти приходилось быстро, несмотря на усиливающуюся жару. Если ночью было сыро и холодно, то теперь одежда быстро высохла и уже не защищала от льющегося сверху зноя. Лес поредел, стало светлее, но почва под деревьями оставалась мокрой и скользкой.

Прошли вдоль небольшого ручья. Я остановился у воды, посмотрел на течение. Оно было медленное и мутное. Пить такую воду не рекомендуется, но можно промыть лицо и руки. Заодно увлажнить одежду — это снизит жару на час— другой.

Перейдя ручей, я увидел следы. Отпечатки сапог, глубокие, четкие, оставленные американскими ботинками, какие носят «зеленые береты». И тянулись эти следы в ту же сторону, куда шли и мы. Я молча показал пацанам на них и мы ускорили шаг.

Впереди, за поворотом ручья, послышались голоса. Говорили по-английски. Вполголоса, стараясь не привлекать внимание. Я поднял руку — стоп. Бойцы замерли. Я прислушался. Голоса доносились сверху, с другой стороны, где начинался подъем.

Это были «джи ай», которые шли вдоль нашего маршрута. Я дал знак Верещагину и Цою, и мы залегли в кустарнике. Прошло десять минут. Мимо, по тропе, которая вела к реке, прошли двое, в камуфляже «зеленых беретов» и с «М-16» наперевес.

— И где мы будем искать, этих желтомазых? — спросил один из них.

— А ты думаешь, это сделали желтомазые? — недоверчиво произнес другой.

— А кто? Русские что ли?

— Боже упаси!

Ищут нас, сразу видно. Вот только вряд ли их здесь только двое. Скорее всего, это всего лишь разведка. Когда «джи ай» скрылись, я махнул своим. Мы перепрыгнули тропу, по которой только что прошли амеры, и через час вышли к проселку.

На нем следов было полно, но в основном от маленьких босых ног. Ясно было, что их здесь оставляют местные крестьяне, трудящихся на рисовых полях, раскинутых по склонам. Отсюда, кстати, снабжается рисом и наша база.

Все бы ничего, вот только босоногие следы перекрыты отпечатками подошв «джунглевых» ботинок. И прошло по этой дороге явно не двое «зеленых беретов», а человек шесть, как минимум. И следы амеров были свежими.

До базы оставалось километров пятнадцать. Я знал это. Еще два часа хорошего хода и мы выйдем в предгорную равнину, где и расположена наша «геологическая партия». Мы можем спокойно до нее добраться, доложив командованию о выполнении задания.

А в это время америкосы придут в деревню и начнут допрашивать местных, требуя выдать партизан, которые навели авиацию на объект, где складировались химические боеприпасы.

И хотя я родился уже в постсоветской России, но о трагедии, случившейся во вьетнамской общине Сонгми, мне читать приходилось. Амеры ликвидировали полтысячи мирных жителей целых трех деревень.

Поэтому просто повернуться спиной к деревне, куда направились «зеленые береты», и уйти, я не мог. Можно было бы вызвать базу и сообщить, но пока они перебросят нам подмогу, пройдет слишком много времени.

— Мужики, — обратился я к бойцам. — Такое дело. Видите следы?.. Янки, числом около шести человек, двинулись к деревне, что они там могут устроить, говорить не хочется…

— Сонгми, — тоже вспомнил о массовом убийстве радист. — В марте, в Южном Вьетнаме, американская рота «Чарли» бойню учинила, жгли дома, насиловали женщин, расстреливали всех подряд… И до сих пор никто не понес наказания…

— Я иду в деревню, — сказал я. — Эти шестеро не особенности выращивания риса придут выяснять. После Сонгми от них можно ждать чего угодно.

— Мы с тобой, — сказал Верещагин.

— Я и не сомневался, — ответил я. — План такой. Янки идут по дороге, значит, они не торопятся. Мы обходим их через рисовые поля и выходим к деревне раньше них.

— Мне бы только залечь повыше, чтобы вся деревня была как на ладони, — сказал Цой.

— Ты снайпер, тебе виднее, где занять позицию.

Мы двинулись через поля, уступами поднимающиеся к группе двухскатных крыш. Рисовые стебли торчали из мутной, теплой жижи. Как мы ни торопились, все же старались щадить посевы. Местные и сами с них кормятся и нас кормят.

Через полчаса мы вышли к околице. Деревня оказалась меньше, чем я ожидал. Вряд ли в ней проживало больше двухсот человек. Дома представляли собой бамбуковые каркасы, обтянутые циновками, кровли были соломенными.

В центре виднелся длинный сарай и колодец. У колодца стояли несколько женщин и детей. Они смотрели в нашу сторону, но не убегали. То ли от того, что понимали, что мы не американцы, то ли убегать было некуда.

— Лезь-ка на эту сарайку, — сказал я снайперу.

Цой кивнул. Увидел бамбуковую лестницу, что лежала под стеной сарая, приставил ее к краю крыши и полез наверх. Увидев эти приготовления, вьетнамцы быстро растворились среди своих домишек. Тем лучше.

Как раз послышались голоса. Они доносились с той стороны, где в деревню вливалась проселочная дорога. Я передал свой автомат Верещагину. Он отошел в тенечек, держа оба ствола наперевес. В деревню входили шестеро «джи ай», ровно как я и предполагал.

Двигались они неторопливо, видать, в полной уверенности, что никаких сюрпризов здесь не окажется. Заранее засвечиваться я тоже не стал. Присел у стены сарая с таким расчетом, чтобы видеть амеров и при этом не торчать у них на виду.

«Зеленый берет», что шел впереди, отдернул циновку, заменяющую дверь первого попавшегося дома и выкрикнул что-то по-вьетнамски. Ответа, видать, не получил и поступил, как типичный америкос. Дал очередь из своей штурмовой винтовки.

Просто так, для острастки. Я покачал головой, обращаясь к радисту, чтобы не дергался раньше времени. Скользнул, пригибаясь вдоль стены сарая, кинулся амеру наперерез. Он ничего не заметил. Направился к следующему дому. Я — тоже, только с другой стороны.

Попасть в дом из бамбука и циновок не сложно. Я протиснулся в щель между опорным столбом и привязанной к нему зыбкой стенкой, и сразу увидел совершенно седого старика, лежащего в углу. Приложил палец к губам, не будучи уверенным, что тот меня понял.

В это время в дом вломился «джи ай». Не успел он и рта раскрыть, как я прыгнул на него сзади, одновременно приставив ему между лопаток кончик своего штатного штык-ножа. Амер оказался сообразительным, замер, выронив свою «М-16».

— Тихо, солдатик! Кто таков? — шепотом сказал я ему.

— Сержант Адамс. Специальные силы США, — также тихо ответил он.

— Что вы здесь делаете, сержант Адамс? — спросил я.

— Ищем диверсантов.

— Считайте, что уже нашли... — успокоил его я. — Теперь тихо выходишь наружу и подзываешь своих солдат.

— Да, сэр!

Я вытолкнул его на улицу. Сержант Адамс, срывающимся голосом, приказал своим подчиненным явиться к нему. «Зеленые береты» бегом бросились к начальству. И оторопели, увидев меня, выходящем на порог вьетнамского домишки.

— Солдаты армии США, — начал я. — Вы находитесь на территории независимой Демократической Республики Вьетнам. Если вы хотите вернуться живыми домой, складывайте оружие и возвращайтесь на свою базу. В противном случае, буду вынужден приказать открыть по вам огонь.

Смысл моего спича дошел до них не сразу. Один из «джи ай» вскинул было винтарь, но тут со стороны крыши сарая сухо щелкнул выстрел из «СВД» и «М-16» вырвалась из рук недоумка и свалилась в пыль, явно в непригодном для дальнейшей эксплуатации состоянии.

«Зеленый берет» сразу поднял руки в гору, а из тени вышел здоровяк Верещагин, с двумя «АКМ» наперевес. Адамс, находясь уже на грани истерики, повторил мой приказ и его подчиненные покидали стволы мне под ноги.

— До свидания, господа! — напутствовал я америкосов, когда они двинулись к деревенской околице, а радист, не опуская стволы «Калашей», взялся их проводить. — Надеюсь, больше я вас здесь не увижу.

— Ловко ты, Рэмчик, — сказал Верещагин, вернувшись. — Я думал, сейчас такая пальба начнется, что мама не горюй.

— Могла и начаться, — сказал я, — но эти парни решили, что лучше остаться в живых.

Убедившись, что незваные гости убрались, жители деревни выбрались из укрытий и начали скапливаться на площади перед сараем. Из толпы выбрался старик. Приблизившись, сообщил на ломаном английском, что он староста, спросил, за кого им Будду молить?

Я ответил, чтобы Будду молили за Россию, а нас неплохо бы покормить и напоить. Староста сразу принялся кланяться и улыбаться. Потом начал отдавать приказы на родном языке. Деревенские женщины засуетились, забегали. Я свистнул Цою, чтобы спускался.

Старик пригласил нас в свой дом. Нам дали умыться. Усадили за большой стол. Со всей деревни стали таскать блюда местной кухни. Наш повар на базе уже успел меня приобщить и к супу фо бо и к лапше бун ча, а здесь добавились еще и салаты и какие-то рулетики с начинкой.

Еды было так много, что я сказал старосте, что мы лопнем, если съедим все это и предложил позвать деревенских ребятишек, пусть уплетают. Старику не очень понравилась эта идея, но и отказать дорогому гостю он был не вправе, но выполнил мою просьбу своеобразно.

Захлопал в ладоши, и толпа деревенских, наблюдавших за нашим ужином, расступилась. Из-за спин женщин вышла девушка. Лет восемнадцати, не больше. Худощавая, с длинными черными волосами, заплетенными в тугую косу.

Одежда на ней была простая, домотканая, синяя, с красным шарфом на поясе. Я уже видел такой у бойцов Вьетнамской Народной Армии, которые появлялись у нас на базе. Однако кроме шарфа у этой девушки был еще значок с красным флажком и желтой звездой.

Староста что-то сказал ей на своем языке. Слов я не понял, но ясно было, что он ее о чем-то просит. Девушка подняла голову, посмотрела на старика, потом на нас. В ее взгляде не было робости. Она сказала короткую фразу, отрывисто, и замолчала.

Староста замахал руками, заговорил быстрее, но она явно опять ответила отказом, и голос ее звучал твердо. Потом произошла какая-то трудноуловимая перемена в ее поведении, она вдруг улыбнулась лукаво и запела.

— О чем она поет? — спросил я, ни к кому в отдельности не обращаясь.

— Ну это не трудно понять, — усмехнулся Верещагин и подхватил песню прекрасной вьетнамки, только уже по-русски:

Вьетнама юность! Родина зовет

Единодушно выступим вперед!

И, прошлым нашим боевым гордясь,

Юг, Север пусть живут, объединясь.

— Не знал, что ты вьетнамский понимаешь, — сказал я.

— И ты бы понимал, если бы прибыл к нам раньше, — откликнулся радист. — Это же песня вьетнамской коммунистической молодежи, замполит нам приказал наизусть ее выучить, чтобы радовать гостей.

— Я стишки да песенки с детсада не разучивал, — сказал я.

— С Гусевым еще не то разучишь, — вздохнул Верещагин. — А девчушка-то молодец, комсомолка, боец отряда самообороны.

— Об этом тебе тоже замполит рассказал?

— Нет, не замполит, а пятна ружейной смазки на ее ладошках.

Я присмотрелся. Иван оказался прав. Девчушка точно имела дела с оружием. И хорошо, что мы америкосов прогнали. Обрати внимание на руки этой красотки сержант Адамс, не поздоровилось бы ей.

Допев песню, вьетнамская комсомолка уставилась на меня, сложив руки на груди. В глазах ее не было ни капли страха. Скорее, наоборот. Показалось, что она хочет мне что-то сказать. Я повернулся к старосте и спросил, кто это такая? Он ответил, что это Тху, его внучка.

И добавил, что она училась в Ханое, а теперь вот здесь в деревне учит, что власть надо уважать, потому что она добрая, народная, стоит не за хозяев и монахов, а за нас, простых, земледельцев.

— Спасибо за песню, Тху, — сказал я девушке, поднимаясь из-за стола. — Хотя ты не обязана была нас развлекать.

Ее дед сунулся было переводить, но Тху отмахнулась, посмотрела на меня и ответила уже по-английски:

— Я понимаю тебя. Я училась в Ханое.

— Руки у тебя в оружейной смазке, это опасно, — сказал я.

— Ты прогнал американцев. Я видела, пряталась за колодцем. Зря ты не пострелял их, хотя и мог бы.

— Мог, — не стал спорить я. — Только на убийство своих солдат, они бы ответили бомбежкой.

— А на бомбы их у нас есть свой ответ! — гордо заявила комсомолка.

— И какой же?

— Идем, я тебе кое-что покажу.