Глава 4

Я замер, не делая резких движений. Звук был негромким, но в джунглях, где даже ветер редко нарушает тишину, он считывался отчетливо — шаги. Причем — одного человека, который ступает неуверенно, поминутно останавливаясь, видимо, озираясь.

— Это не солдаты, — тихо сказал я. — Один человек. Походу, местный.

Капитан знаком скомандовал рассредоточиться. Мы бесшумно растворились в зарослях. Я улегся за стволом упавшего дерева, на всякий случай сняв «АК» с предохранителя. Семенов залег справа, Цой — слева, сдернув СВД с плеча.

Громов, хоть и стукач, но боец, видать, опытный — занял позицию за валуном, пулемет наизготовку. Шаги приближались. Я различал уже не только поступь, но и дыхание — тяжелое, с хрипотцой. Не «зеленый берет». Слишком громко дышит.

Из-за поворота тропы показался человек. И в самом деле один. Вьетнамец, в крестьянской одежде, на плече — коромысло с двумя пустыми корзинами. Шел он быстро, но неуверенно, то и дело оглядываясь. За ним никого не было.

Шубин подал знак — не стрелять, хотя никто, вроде, и не собирался, затем кивнул кому-то из нас. Оказалось — пулеметчику. Тот поднялся и вышел на тропу. Заметив его, крестьянин, сначала остолбенел, потом медленно, с явным облегчением, опустил коромысло.

Заговорил быстро, отрывисто, по-вьетнамски, показывая рукой в сторону, откуда пришел. Громов прислушался, нахмурился, потом что-то ему ответил. В итоге, вьетнамец снова подхватил свое коромысло и припустил по тропе в противоположную сторону.

— Что он сказал? — спросил капитан, когда мы выбрались из зарослей.

— Говорит, нга всюду раскидали мины-ловушки, — принялся отвечать пулеметчик. — Вчера подорвались два его соседа. Им оторвало ступни, а знахарь не смог остановить кровь. Оба померли. Я сказал ему, что в сухом русле раскиданы «зубы дракона», чтобы предупредил своих.

— Молодец, — откликнулся Шубин. — Продолжаем движение.

Мы шли еще около часа. Джунгли опять начали редеть, появились скальные выходы. Тропа петляла между валунами, идти стало легче — под ногами не хлюпала гниль, а шуршал сухой песок с примесью мелкого гравия.

Видать, это было тоже самое сухое русло, только с другой стороны. Семенов, как и прежде, шел первым. Миноискатель он уже убрал, здесь, среди камней, толку от него было мало, работал щупом и глазами. Я держался в трех метрах за ним.

За очередным поворотом сапер остановился. Поднял руку. Я замер, снял автомат с предохранителя. Остальные тоже встали, как вкопанные, развернулись, каждый в свою сторону, держа оружие наготове.

Я подошел к Семенову. Он показал на землю. На песке четко отпечатались следы. Опять ботинки с рифленой подошвой — американские джунглевые. Следы шли откуда-то с востока, пересекали тропу и уходили на запад, в сторону гор.

— Свежие, — сказал Семенов. — Час, может два, как прошли.

Он поднял голову, оглянулся на командира. Тот уже подошел, присел на корточки, и внимательно осмотрел отпечатки. Вид у него при этом был как у следопыта из старого фильма. Для меня — старого. Сейчас он может еще даже не снят.

— Двое, — сказал капитан. — Может, трое. Идут без спешки.

— Патруль? — спросил я.

— Скорее — разведка, — ответил Шубин. — Смотрят тропу. Наверняка проверяют, не ходит ли кто… — Он выпрямился, окинул взглядом склон. — Обходим. Следы уходят на запад, а нам на север. Цой, Борисов — прикрываете с флангов.

Мы двинулись дальше, но теперь не по тропе, а правее, по сухому руслу ручья. Камни здесь были крупные, поросшие влажным, впитавшем вечернюю росу, мхом. Идти приходилось осторожно, чтобы не поскользнуться и не загреметь со всей амуницией.

Минут через сорок Семенов снова остановился. На этот раз он не показывал на землю, а просто застыл, вслушиваясь. Я тоже навострил уши. В этих душных зарослях нужно было держать ушки на макушке.

Только не из-за дронов, а по другой причине. И не менее опасной. Как никак в этой стране шла партизанская война, а нас тут как бы не было, поэтому по нам могли сначала пальнуть из зарослей, а потом уже разбираться — в кого?

Сначала я не расслышал ничего нового, окромя птичьего гвалта. Потом уловил легкий шорох. И голоса. Где-то рядом разговаривали тихо, но отчетливо. Вроде, на вьетнамском. Во всяком случае — точно не по-русски и не на английском.

Шубин поднял руку, сжал кулак — стоп. Мы залегли за камнями. Из-за поворота показались люди. Трое. В крестьянской одежде, в соломенных шляпах. За плечами — старые карабины и узлы с бамбуковыми стеблями. Топали не торопясь.

Шубин опустил руку — «свои». Громов тихо свистнул — условный сигнал, вьетнамцы, видать, его узнали, остановились. Один из них, постарше возрастом, отделился, подошел. Пулеметчик вышел ему навстречу.

Они заговорили вполголоса. Я не понимал ни слова — Громов чесал на вьетнамском, крестьянин отвечал. Беседа длилась не больше минуты. После чего пулеметчик, он же переводчик с местного языка, вернулся.

— Это партизаны из отряда товарища Лыу Вьет Тхоанга, — принялся докладывать он. — Говорят, вчера нга прошли над этой тропой на вертолете. Что-то сбрасывали. Они думают, что мины. И еще говорят, что в долине, за перевалом, слышали стрельбу.

— Вертолет сбрасывал, говоришь? — спросил капитан. — Как далеко отсюда?

— Километра два, — ответил пулеметчик-переводчик. — Там протока сухая. Они сказали, что видели, как сверху летели какие-то мелкие штуки.

— Это те самые «зубы дракона», — сказал я. — «BLU-43». Американцы их сбрасывают с вертушек. Мины планируют и рассыпаются по земле. Если то, что мы нашли, лишь часть сброшенного, где-то дальше их должно быть дохрена.

— Надо бы проверить, командир, — проворчал наш сапер.

— Проверим, — ответил Шубин. — Отпусти мужиков, Громов, скажи, чтобы не совались на заминированные участки.

Громов вернулся на тропу, сказал бойцам товарища Лыу Вьет Тхоанга несколько слов. Те покивали коническими шляпами, что-то сказали в ответ и скрылись за камнями, исчезнув так же бесшумно, как появились.

— Они сказали, что обойдут эту тропу стороной, — доложил пулеметчик. — До вечера не будут здесь ходить.

— Значит, у нас есть время, — сказал капитан. — Семенов, Борисов — вперед. Проверяем протоку. Остальные прикрывают.

Мы с Семеновым снова ушли вперед и через полчаса опять вышли к широкому сухому руслу петляющей старицы. Все как обычно. Песок, галька, мох, редкие кусты. Только кое-где виднелись темные пятна — там, где упали и сдетонировали несколько мин.

Не используя ни миноискатель, ни щуп, Семенов принялся обследовать местность едва ли не на четвереньках. Я следовал за ним на почтительном расстоянии. Все-таки этот мужик профи, а я так, прошел общую подготовку.

— Есть, — сказал он через несколько минут. — И еще одна. И еще. Минимум три.

— Немного, — хмыкнул я.

— Пока немного, — уточнил сапер. — Ладно, наше дело сейчас найти их и обозначить.

И он оказался прав, вскоре мы обнаружили этих америкоских сюрпризов столько, что никаких флажков не хватило бы. Так что пришлось зафиксировать их расположение на новой схеме. Закончив, мы вернулись к группе и доложили обо всем командиру.

— Это хорошо, что вы обнаружили мины и зафиксировали их местоположение, но как нам пройти? — спросил он.

— Можно обойти по склону, — ответил Семенов. — Часа два уйдет, не больше.

— Хорошо, — сказал Шубин. — Давайте вперед, во избежание новых сюрпризов.

Мы с сапером полезли первыми, карабкаясь по левому склону, продираясь через редкий кустарник, росший прямиком на камнях. Солнце уже клонилось к закату, но прохладнее пока не становилось. Над горными джунглями висела тяжелая шапка влажных испарений.

Через два часа мы вышли к тому месту, где протока заканчивалась и начиналась тропа, ведущая обратно к базе. Семенов проверил последний участок. Все было чисто. Несмотря на усталость, почуяв отдых, наш маленький зашагал бодрее.

На базе нас встретил прежде мне не знакомый офицер. Он стоял у штабного бунгало с кружкой в руке и смотрел, как мы подходим. Вся его поза говорила о том, что ничего хорошего он от нас не ждет.

— Как дела, товарищ капитан? — спросил он, обращаясь к Шубину.

— Три ловушки сняли, товарищ майор, — ответил капитан. — Около дюжины обозначили. Местные говорят, американцы шныряют по тропе. Через пару дней там будет не пройти.

Майор кивнул, потом перевел взгляд на меня.

— Как себя чувствуете, лейтенант Борисов?

— Нормально, товарищ майор, — ответил я.

— Завтра после завтрака явитесь ко мне на инструктаж.

— Есть, явиться на инструктаж, товарищ майор.

— Я что-то не понял, Иван, — обратился я к Верещагину, когда мы отошли в сторонку. — Этот майор, он кто? Командир части?

— Нет, командир части у нас полковник Свиридов, но сейчас он в Ханое. Замещает его майор Фролов, зам по политической части... Ладно, пошли мыться и жрать…

***

После душа и плотного ужина, мы с радистом засели в моем бунгало с чаем, чтобы потрепаться перед сном. Я все еще не знал многих подробностей о месте и времени, в которых очутился, но расспрашивать напрямую, означало навлечь лишние подозрения.

Поэтому я незаметно для собеседника вел разговор к вопросам меня интересующим, не задавая их в лоб. Тем более, что здоровяк Верещагин оказался на редкость словоохотливым мужиком, так что мне не потребовалось много усилий, чтобы вывести его на откровенность.

— Слушай, Рэм, — сказал он, спустя пару минут трепа ни о чем. — Ты вот спрашивал, как я тут оказался… Дело было три года назад, в шестьдесят пятом. Я тогда еще служил в зенитно-ракетном полку под Свердловском. Считай, только-только училище закончил. Вдруг приказ, ехать в Баку — получать новую технику. Ну поехали, получили. Думали, в родную часть вернемся. Нет, новый приказ, на Капустин Яр, на стрельбы. Отстрелялись, грузят нас вместе с техникой на эшелон и дальше, на восток, через Челябинск и Омск… На дворе зима. Личный состав катит в плацкартных вагонах… А мороз был градусов под сорок. Окна аж заиндевели, а угля почти не давали — интенданты экономили, сволочи.

Он усмехнулся, крутанул кружку, которая в его руках казалась крохотной.

— И что, так и мерзли? — спросил я.

— Не-е, ты слушай… У нас тогда на батарее старшина Панкратов был — мужик с характером. Мы на станции Челябинск Сортировочная встали, ну и он проводника уговорил дверь открыть. Выскочил с понтом, проверить крепление техники на платформах, покрутился там, глядь, на соседних путях полувагон с углем стоит. Старшина не растерялся. Кликнул троих пацанов с каждого вагона, взяли у проводников мешки, ведра… Натаскали угля. На всю дорогу хватило. Утром, правда, на очередном полустанке командир полка построил нас, вызвал из строя старшину и в присутствии всех отчитал, но так только, для порядку. Не наказал даже, потому что сам понимал, что перемерзли бы мы все нахрен без того ворованного уголька.

Я хмыкнул, одобрительно, а радист продолжал:

— А дальше так было… Я ведь еще на первом курсе обженился… Жена у меня тогда беременна была, я ее перед Баку, к матери отправил, в Ангарск. Ну и она в декабре дочку родила, я ее и не видел. И вот проезжаем мы Ангарск. Я дал жене телеграмму, что буду проезжать. Вышел в тамбур, стою, смотрю в окно. Появляется замполит, капитан Сергеев, ухмыляется, гнида. Я сначала и не понял — с чего. А эшелон идет быстро. Вот уже и окраины города показались, а он все не сбавляет. Ну Сергеев цигарку дососал и говорит мне, напрасно, лейтенант, на свидание с семьей рассчитываете, приказ в Ангарске не останавливаться. Меня такая досада взяла, что я ему едва по уху не двинул. Сдержался, неохота под трибунал идти. Прилип к окошку… Вижу вокзал, на первой платформе жену, сестра ее и детская коляска. А поезд летит мимо, не останавливается. Мелькнули они и нет… Вот такая свиданка получилась.

Он замолчал, залпом допил чай, словно водку. Потом заговорил снова:

— Было и смешное. Был у нас комвзвода один… Форменный лунатик. Спал на верхней полке. Ночью вставал, одевался по полной форме, ходил по вагону, отдавал команды, разговаривал с воображаемой женой. Первый раз мы чуть не офигели. Как его комиссия пропустила, если он явно с головой не в порядке. Пришлось комполка отдать приказ двум старшинам за ним присматривать… И ведь что самое интересное, на стрельбах он вел себя как положено… В Забайкалье нас высадили, — продолжал Верещагин, затянувшись сигаретой «Sapa». — Приехал генерал-лейтенант Годун, осмотрел замаскированную технику, велел дополнительно укрыть ее госпитальными палатками. Наш полкан еще спросил у него, типа, зачем нам палатки? А генерал буркнул: «Пригодятся». Потом, помню, в баню нас послали. Заходим, в предбаннике на лавке солдат валяется, говорит, зря приперлись, воды нет, баня не топлена. Зашли мы, грязь жуткая, холодрыга, полотенца валяются, а в шайках остатки воды после помыва предыдущей смены…

— И что, так немытыми и ушли? — спросил я.

— Не, зачем. Приказ следует выполнять. Помылись тем, что в тех шайках осталось.

Я рассмеялся. А радист затянулся, помолчал, потом усмехнулся чему-то своему.

— А самое смешное было потом, — сказал он. — Когда мы к границе подъехали. Забайкальск, помню, холод собачий. Нас в казармы загнали, а потом — переодели. Всю форму велели снять, вместо нее выдали гражданское. Все честь по чести. Пальто, брюки, рубахи, шапки, ботинки утепленные. Мы в полной непонятке. Мы же думали, что раз к границе едем, будем небо Родины защищать… А тут нас огорошили. Оказывается, нас везут интернациональный долг исполнять в Демократическую Республику Вьетнам… Как говорится, через Гоби и Хинган… Китайцы, видите ли, поставили условие, чтобы мы в военной форме через их территорию не ехали. Ну, мы и переоделись. Я выбрал костюм посветлее… Все равно других почти не осталось. Некоторые из офицеров даже прикупили кое-что на свои, потому что везти советские деньги через границу не разрешалось. У меня полтора сотни с собой было, отправил стольник Люське, жене своей, тоже кое-что прикупил… Остались восемь рублей. Думаю, пусть будут, пригодятся.

— А зачем — пригодятся? — спросил я.

— Деньги, Рэмчик, завсегда пригодятся, — ответил Верещагин. — Особенно если у тебя их мало… Короче, оставил я эти восемь рублей. Перед отъездом тот самый генерал-лейтенант нас построил. Напутствовал, говоря про советскую гордость, честь офицера, интернациональный долг коммуниста и все такое прочее. Потом спрашивает: «Трусы среди вас есть?». Все молчат. А он имеет в виду, может, кто хочет отказаться. Годун уже напрямую спрашивает: «Кто не хочет ехать в ДРВ. Шаг вперед!». Двое вышли. Семья, дескать, здоровье, то, сё. Их отпустили. А я, помню, подумал, вот дураки. Такое дело пропустить. Потом, конечно, понял, что они умнее оказались, но я ведь только-только служить начинал, стыдно было сразу в кусты.

Он помолчал, глядя на огонек сигареты, и снова заговорил:

— Посадили нас в вагоны. Окна шторками закрыли. Едем ночью. На границе — перестановка. Вагоны наши на китайскую колею переставляли. Почти четырнадцать часов эта канитель тянулась. Мы сидели, как мыши в норе. Спали не раздеваясь. Утром пришла женщина-таможенник. Спрашивает: «Оружие есть?» — «Нет». «Деньги советские есть?». Я поднял руку, у меня восемь рублей. Она выписала разрешение и сказала — сохрани, пригодятся. Смешно, правда? Восемь рублей, а целый документ.

Я хмыкнул.

— И что, пригодились?

— Пока — нет, — вздохнул Верещагин. — Когда вернусь в Союз, куплю на них что-нибудь дочке, на память.

Он докурил, затушил окурок о подошву.

— А как ты из ракетчиков в спецназ угодил? — спросил я.

— Это длинная история, как-нибудь потом расскажу, — сказал он. — Всякое с человеком случится может, особенно когда он далеко от дома.

Я молча кивнул. В словах Верещагина было что-то такое, что не требовало ответа. Мы сидели под навесом, слушали ночные джунгли, и каждый думал о своем. А потом он ушел к себе, а я завалился спать.

***

— Так, новички, — начал Фролов, окидывая взглядом собравшихся под навесом после завтрака. — Я понимаю, что некоторые из вас уже успели понюхать пороху в этих местах, но есть те, кто прибыл недавно. И я хочу, чтобы вы поняли — здесь, в джунглях, знание местности — это не просто географическая справка. Это вопрос жизни.

Он развернул карту, приколотую к бамбуковой стенке. Взял указку — обычную палку, обструганную ножом, продолжил:

— Мы находимся в провинции Бакзянг. Это предгорный район. На севере — горы, на юге — долина реки Красная. Прямо сейчас мы сидим примерно в центре этого «веера». Две горные цепи, Донгчиеу и Бакшон, сходятся на юго-западе, расходятся на северо-восток. Между ними — как раз наша территория. Передвигаться пешком здесь можно только двумя путями — либо через долину, либо через перевалы. И то, и другое — рискованно.

Майор ткнул палкой в верхнюю часть карты.

— Донгчиеу — восточный хребет, граница с провинцией Куангнинь. Высота перевалов от трехсот до девятисот метров над уровнем моря. Самая высокая точка — гора Йенты, тысяча шестьдесят четыре метра. Там, наверху, заповедник. Девственный лес Кхеро — семь тысяч сто пятьдесят три гектара. Лес — это хорошо и плохо одновременно. Хорошо, потому что есть где спрятаться. Плохо. потому что там водятся такие твари, что вы не поверите. Двести тридцать шесть видов деревьев, двести пятьдесят пять видов лекарственных трав, тридцать семь видов крупных животных, семьдесят три вида птиц. И восемнадцать видов пресмыкающихся. Кобры, крайты, гадюки, питоны. И это не считая сколопендр, пауков и прочей мелкой, но ядовитой дряни…

Он перевел указку на северо-западную часть карты, сообщил:

— Хребет Бакшон — это уезд Йентхе. Перепады высот от трехсот до пятьсот метров. Склоны пологие, с выпуклостью наружу. Казалось бы, легкий маршрут, но именно поэтому там чаще всего и ставят ловушки. Американцы знают, что мы предпочитаем нелегкие пути. Поэтому там всюду мины, засады, патрули.

Замполит бросил на стол указку, произнес назидательно:

— Запомните главное, товарищи. Джунгли здесь — не просто лес. Это враг, который не спит, не дышит, не говорит, но все видит и слышит. Местные крестьяне знают каждую тропинку. Партизаны — каждую пещеру. А вы — не местные. Поэтому прежде чем сунуть нос в лес, изучите карту. Вопросы?

Я не стал спрашивать ни о чем. Не потому, что это майор был мне был поперек горла, просто лекция его оказалась поверхностной. Признаться, ожидал большего. Хотелось бы узнать о тактических приемах противника и методах противодействия ему.

— Хорошо, — не дождавшись вопросов, произнес Фролов. — Продолжайте несение службы.

Он развернулся и отправился в свое бунгало, оставив новичков одних с картой, висящей на стене. Я первый к ней подошел, внимательно разглядывая и запоминая каждый хребет и речную излучину.

— Ну, что скажешь, Рэмчик? — спросил Верещагин, когда я вышел из-под навеса под палящие лучи тропического солнца.

— Что скажу, — ответил я. — Я думал, будет лекция о международном положении.

— Наслушаешься еще, — усмехнулся радист, уловив мою иронию.

— Кто здесь Борисов? — окликнул нас парень с толстой почтальонской сумкой через плечо.

— Я Борисов, — ответил я.

— Пляши, лейтенант, — заулыбался он. — Тебе письмо из Союза!