Глава 6
Я бросился на звук.
Позади меня оставался товарищ и просто так уйти я не мог.
В то же время очертя голову тоже кидаться не стоило. Проскользнув сквозь кустарник, я увидел клубок тел, катающихся посреди небольшой полянки, неподалеку от места засады снайпера.
Взошла луна и озарила место схватки. Первое, что я заметил — это валяющуюся в стороне СВД. И еще ВСРВэшника, который почти ползком подбирался к ней. Я подхватил винтовку, пинком отбросил подкрадывающегося к ней азиата.
Тот завизжал и откатился в кусты. Я схватил второго ВСРВэшника за шиворот и сдернул с Цоя. Снайпер поднялся, растирая шею. Походу, этот мелкий азиатский клещ пытался его задушить. Я кинул Драгуновку товарищу, встряхнул пленного.
— Who are you, answer me now! — потребовал я.
— Quân lực Việt Nam Cộng hòa, — пролепетал он по-вьетнамски.
— You don’t understand English, — усмехнулся я. — And what if I cut you down like a dog?
— Excuse me, sir! — тут же исправился ВСРВэшник и продолжил, глотая слова и артикли. — Am a soldier Army Republic of Vietnam, and I was fulfilling my duty.
— Что он болтает? — спросил Цой, держа винтарь наизготовку.
— Что он боец армии Южного Вьетнама и исполняет свой долг.
— Еще бы, — хмыкнул снайпер. — Он меня чуть не задушил, вцепился как клещ.
— Да, серьезные ребят…
Я не договорил, свистнул воздух и в правое плечо мне вонзился нож. Сухо щелкнул выстрел и из кустов вывалился второй азиат. Цой подскочил к нему, ногой перевернул тело.
— Готов!
Первый ВСРВэшник попятился, держа лапы в гору. Я выдернул клинок из своего плеча. Хлынула кровь. Снайпер, закинув винтовку за спину, достал из подсумка перевязочный пакет и умело наложил кровоостанавливающую повязку.
— Возвращаемся, — приказал я, как старший по званию. — Этого берем с собой.
Мы двинулись обратно. Пленный шел между нами, опустив голову, иногда спотыкаясь о корни. Цой сжимал винтовку, то и дело оглядываясь. Я чувствовал, как под повязкой пульсирует плечо, но боль была терпимой, привычной.
— Далеко еще? — спросил Цой.
— Километр, — ответил я. — Если не тормозить.
Пленный что-то пробормотал по-вьетнамски, но я его все равно не понимал. Мы вышли на тропу, ведущую к базе, когда за спиной раздался хруст ветки. Цой резко развернулся, вскинул винтовку. Я тоже замер, но звук не повторился. Видать, зверь какой-то.
— Показалось, — сказал я. — Идем.
Когда показались огни базы, я выдохнул. Встретил нас постовой, сначала как положено: «Стой кто идет!», а потом узнал и даже коротко перекинулся парой слов с Цоем, старым знакомцем, затем кивнул на пленного.
— В особый отдел ведете? — спросил он. — Давайте, Гусь таких любит допрашивать.
Гусев встретил нас у своего бунгало, словно заранее поджидал. Увидев, что мы ведем пленного, отбросил окурок и вошел в домик. Когда мы ввели туда ВСРВэшника, капитан уже сидел за столом, перед ним лежала раскрытая папка с чистым листом.
— Ну и кого вы привели, Борисов? — равнодушно осведомился он.
— Говорит, что солдат армии Южного Вьетнама, — ответил я. — Пытался задушить Цоя. Его напарник метнул в меня ножом. Пришлось пристрелить.
Особист посмотрел на пленного, тот стоял, опустив голову, потом перевел взгляд на меня. И во взгляде этом не было ничего хорошего. Нетрудно было представить, какие мысли крутились в его службистской голове. ВСРВэшник его не интересовал, а вот я — да.
— Пусть назовет свое имя и звание, — потребовал капитан.
Я перевел вопрос. Пленный поднял голову, взглянул на Гусева и сказал несколько слов на ломаном английском. Я сразу отметил, как заученно звучат его слова. Похоже, этот ВСРВэшник их отрепетировал заранее.
— Он говорит, что он разведчик, солдат первого корпуса Вооруженных сил Республики Вьетнам. Получил приказ патрулировать тропу. Говорит, что не знал, что мы советские.
Гусев усмехнулся.
— Все они так говорят, — сказал он. — Спроси его, почему он, солдат первого корпуса ВСРВ, оказался так далеко от границы с Южным Вьетнамом?
Я перевел. Ответ пленного не удивил ни меня, ни особиста. Азиат твердил, что ничего не знает, лишь выполняет приказы. Капитан отмахнулся. Вызвал по внутреннему телефону конвой. ВСРВэшника увели.
— Разрешите идти, товарищ капитан? — спросил я.
— Да, Борисов, — нехотя откликнулся он. — Ступай в медсанбат, коли ранен. Потом зайдешь, доложишь подробности своего рейда. Шубин говорит, что ты что-то интересное углядел на американской базе.
— Так точно, товарищ начальник особого отдела.
Я откозырял и направился к медпункту. Майор медслужбы уже ждал. Походу, Цой успел его предупредить. Военврач усадил меня на табурет, взял ножницы из стерильного бокса, принялся аккуратно срезать бинты.
— Та-ак, батенька, давайте-ка посмотрим, что тут у вас… Кровищи-то, кровищи… — сказал он, аккуратно снимая пропитанную кровью повязкой. — Это что такое!
Я скосил взгляд. Раны почитай и не было. Кровь была, но уже подсохшая, схватившаяся корочкой, но когда доктор аккуратно протер ваткой, пропитанной спиртом, на плече обнаружился свежий, ровный шрам. Кожа вокруг него была гладкой, без следов воспаления.
— Как это понимать? — спросил врач, проведя пальцем по шраму. — Цой сказал, что вас ранили ножом в плечо около часу назад. Да и по шраму видно, что имело место проникающее ранение, но минимум месячной давности… Хотя кровь подсохла только-только… Ничего не понимаю.
Я понимал не больше его, но сразу вспомнил изуродованные, уже тронутые гниением кисти рук, увиденные мною, когда я очнулся на дереве. Тогда мне показалось, что лишь галлюцинация, вызванная стремительным и необъяснимым перебросом сознания в чужое тело.
Теперь выходит, что это не глюк, а особенность моего нового организма, либо присущая ему с рождения, либо приобретенная в тот момент, когда в него вселился полный тезка, только 1998 года рождения.
— Ничего не понимаю, — повторил майор медицинской службы. — Кто вам наложил повязку?
— Рядовой Цой, товарищ военврач, — сказал я. — Перевязал сразу после получения ранения.
Врач покачал головой, внимательно осмотрел, даже ощупал мое плечо, время от времени спрашивая, не больно ли мне. Мне не было больно. Я несколько раз напряг и расслабил мышцы плеча. Ни неприятных ощущений, ни скованности.
— Странно, — сказал он. — Очень странно… И на кистях у вас кожа, почти как у ребенка… А может вы меня разыгрываете, молодой человек?.. В таком случае, я буду вынужден написать рапорт вашему начальству.
— Никак нет, товарищ майор медицинской службы. Возможно, у меня такая индивидуальная реакция, — сказал я спокойно. — Ускоренное заживление.
— Так не бывает, — возразил военврач, но продолжать не стал, лишь наложил свежую повязку, больше для вида, чем по необходимости. — Отдыхайте, — сказал он, потуже затягивая совершенно в данном случае бесполезные бинты. — Я еще осмотрю вас через несколько дней. Если откроется кровотечение, немедленно ко мне.
— Благодарю вас, товарищ военврач.
Я вышел из медпункта, чувствуя, как под новой повязкой едва заметно зудит кожа. Рана зажила. Слишком быстро. В прошлой жизни такие вещи мне встречались лишь в фантастических романах. Неужели на мне теперь и впрямь все будет заживать, как на собаке?
Направился к штабному бунгало, чтобы лично доложить командиру о результате разведки. Шубин поднялся мне на встречу. Видать, ему тоже уже сообщили о моем ранении. Я вытянулся по стойке смирно.
— Разрешите доложить, товарищ капитан!
— Ладно тебе, — отмахнулся он. — Как рука?
— Все в порядке. На мне все быстро заживает.
— Хорошо. Даю тебе три дня на поправку.
— Есть, три дня на поправку, — откликнулся я. — А в город можно?
— В Бакзянг? — переспросил Шубин. — Ладно, подумаю… Пока же расскажи, что ты там у американцев обнаружил.
***
Вечером мы сидели под навесом, пили чай. Верещагин, как всегда, держал кружку обеими руками, будто грелся, хотя жара не спадала даже ночью. Такие посиделки стали у нас входить в привычку. Развлечений-то мало. Книги и кино и то, когда привезут.
— Ты спрашивал, как я оказался в спецназе, — сказал связист. — Я ведь был связистом в зенитно-ракетном дивизионе, когда меня сюда в шестьдесят пятом отправили… Стояли под Ханоем, прикрывали столицу с южного направления. Работали на «С-75 „Двина“». Тогда американцы здорово нас доставали. Особенно в шестьдесят седьмом. Налеты каждый день, случалось, по три-четыре волны. «F-105», «F-4», «A-6». Иногда до полусотни самолетов за раз. Помню один день особенно… Конец октября… Нам дали целеуказание — идет большая группа с юго-востока. Мы вышли в эфир, захватили цель. «Пуск!» — и ракета пошла. Я был в аппаратной, обеспечивал связь между расчетами. И тут — взрыв. Сначала оглушило, потом темнота… Очнулся уже в госпитале. Ребята после сказали, что американцы отработали по нашей позиции парой «F-4». Сбросили кассетные бомбы. Двое бойцов из вьетнамцев погибли, пятерых ранило. Меня контузило. Слышал я тогда плохо, неделю почти ничего не разбирал. Думали, что насовсем… В Ханойский госпиталь отправили. Там и наши врачи были, и вьетнамские. Возились со мною, как с дитем малым… С месяц, наверное, провалялся. За это время из Союза мне прислали замену — другого СВС. Меня же хотели отправить на Родину, списать по здоровью.
Я не перебивал. Верещагин закурил, выдохнул дым в сторону джунглей.
— А Шубин тогда как раз группу набирал. Ему нужен был радист — физически крепкий, выносливый, чтобы рацию таскать и в джунглях не скисать. Узнал про меня, приехал в госпиталь. Посмотрел на меня, потолковал с врачами. «Слышишь?» — спрашивает. «Слышу», — отвечаю. «Ноги целы?» — «Целы». — «Руки?» — «Руки тоже». Он усмехнулся, хлопнул меня по плечу: «Будешь радистом в моей группе».
— А как же контузия? — спросил я.
— Контузия контузией, — ответил Верещагин. — А дело — делом. К тому же я кое-что смыслю в шифровальном деле, со школы увлекался, для разведки самое то… Думаю, Шубину это и глянулось, а не только мои руки-ноги… Он не просто радиста искал — он искал человека, который понимает в системе радиоперехвата. А я понимаю.
Он докурил, затушил окурок.
— Так я и остался в группе. Вместо того чтобы на Родину ехать — пошел в спецназ. И не жалею. Мужская работа. И она мне по душе.
Я молчал, глядя на тени, пляшущие в свете керосиновой лампы. Верещагин-то оказался не просто радистом, здоровенным, как медведь. Он человек с начинкой. Стоит к нему приглядеться. Пока не знаю, для чего, но пригодится.
— А еще, — добавил он, усмехнувшись, — в спецназе кормят лучше. И рация у меня теперь не в полтонны весом. Так что я в выигрыше.
— Слушай, давно хотел спросить, — проговорил я. — Почему американцы держат свою базу у нас под носом и мы их не накрыли до сих пор?
— Это только кажется, что — под носом, — хмыкнул он. — А на самом деле — в королевстве Лаос.
***
Шубин встретил меня у штабного бунгало, когда солнце только начало золотить верхушки деревьев. Начинался новый жаркий тропический день, когда на небе не будет ни облачка, а от зноя не спасает ничего, ни тенёк, ни вентилятор, разве что — холодильник.
— Заходи, Борисов, — сказал капитан. — Мы тебя ждем.
В бунгало оказались еще двое — начальник особого отдела Гусев и пулеметчик Громов. Увидев их, я сразу понял, что увеселительно-ознакомительной поездки мне не светит. Особист так даже головы не поднял, когда я вошел, лишь поправил стопку бумаг перед собой.
Сержант смотрел с насмешкой, словно старослужащий — на салагу. Он-то что здесь делает? И почему Шубин терпит его присутствие? Капитан между тем развернул карту, ткнул пальцем в точку к северо-востоку от Ханоя.
— Объясняю для Борисова, как новичка, — произнес командир. — Сейчас провинция называется Хабак, Она была образована в шестьдесят втором, когда Бакзянг и Бакнинь объединили. Бакзянг теперь административный центр. В зону нашей ответственности он не входит, так как является глубоким тылом, но разведотдел получил сведения, что ниточка из этого городка тянется к нам. Поэтому следует кое-что проверить.
— Что именно, товарищ командир? — спросил я.
— По некоторым данным, ЦРУ в Бакзянге активизировало работу. В городе хватает иностранцев, так что на них мало кто обращает внимание, что, понятно, только помогает янки обделывать свои делишки. Ваша задача выйти на местное отделение «Дак Конга» и уточнить, не связана ли деятельность тамошних американских агентов с базой в наших горах. Срок на исполнение трое суток.
— Я готов! — откликнулся я.
Громов хихикнул, словно баба. Гусев поглядел на него с неудовольствием, но промолчал. Шубин продолжал:
— Главный в это операции сержант Громов, — сказал начальник особого отдела. — Вы, Борисов, пойдете с ним для подстраховки. Бакзянг — город неспокойный.
— Есть, идти для подстраховки, — сказал я.
— Вы будете выдавать себя за гражданских специалистов, — пояснил Гусев. — Это будет выглядеть естественно. В Бакзянге много советских инженеров и строителей — дороги, мосты, электростанции. Местные к нам привыкли. Соответственно, оружие с собой брать нельзя. А документы мы вам заготовили.
Он протянул мне корочки. Я раскрыл их. Оказалось удостоверение, выданное на имя инженера-строителя, с моими фамилией, именем, отчеством и фотографией. Кроме него прилагалось командировочное предписание, несколько купюр. Надо думать, вьетнамских денег.
— Легенда следующая, — продолжал Гусев. — Вы — двое советских специалистов, прибывших для проведения консультаций на восстановительных работах. В город вас доставят на вертолете — наш «Ми-4», он числится за геологической партией, как и все мы.
Я взял документы и деньги. Спросил:
— Когда вылет?
— Через час, — ответил Шубин. — В аэропорту вас встретит человек. Назовете пароль «Что говорит прогноз погоды». Он должен ответить «Сезон дождей в этом году задерживается». Если он не придет, придется действовать самостоятельно. Громов в курсе, что делать.
— А этот связной, на каком языке говорит? — спросил я.
— На русском. И лучше нас с вами. Все. Идите собирайтесь в дорогу.
Я вышел из бунгало. Следом выкатился и пулеметчик. Этому и собираться не надо было. На нем была светлая рубашка с закатанными рукавами, темные брюки и сандалии. В руках он держал небольшой вещмешок. Увидев меня, он скривился, процедил:
— Надеюсь, теперь ты понимаешь, кто старший в группе?
— Понимаю, — ответил я. — Тот, кто вытащит твою задницу из Бакзянга, сержант. И он это сделает, если будешь слушаться его, то есть, меня, неукоснительно.
***
Медленно вращающий винтами «Ми-4» стоял в тени пальм. Это была одна из двух машин, постоянно дежурящих на базе. Командир, вьетнамец лет тридцати, хотя и похожий на мальчика, мельком глянул на нас и махнул рукой — забирайтесь.
Мы с Громовым поднялись внутрь. Второй пилот показал нам на парашюты. Без слов было ясно, что это значит. Через минуту вертушка оторвалась от земли. Я смотрел в иллюминатор, как уменьшается база, превращаясь в зеленое пятно среди джунглей.
Когда мы пошли на снижение, Бакзянг открылся с высоты — невысокие дома, зелень, изгиб реки Тхыонг. В центре возвышалась труба тепловой электростанции — главная примета города, видимая за несколько километров.
Вертолет сел на окраине, на бывшем французском аэродроме, у старого складского здания. Нас встречал человек европейской наружности, хотя и в местной соломенной шляпе «нон ла». Наблюдал, как мы снимаем не пригодившиеся парашюты и спускаемся по трапу.
— Что говорит прогноз погоды? — спросил я у него, подойдя на расстояние шага.
— Утверждает, что сезон дождей в этом году задерживается, — ответил он на действительно очень чистом русском языке, и пожал нам руки. — Моя фамилия Румянцев. Сейчас я определю вас на постой, господа… Ох, прошу великодушно меня простить, товарищи, конечно.
— Вы белоэмигрант? — с глупой заносчивостью спросил пулеметчик.
— Я сын графа Румянцева, — без всякой рисовки ответил тот. — Родился в Париже. В России никогда не был. Воевал во время Индокитайской на стороне Вьетнама, против французов. Вот вам мои анкетные данные, как говорят у вас.
— Вы не сказали, как вас зовут, господин граф, — напомнил я.
— Сергей Николаевич.
— Меня, Рэм Витальевич… А это…
— Валентин Петрович, — проворчал Громов, досадуя, что я перехватил инициативу.
— Весьма приятно.
— У меня, ваше сиятельство, только один вопрос, — тут же накинулся на него пулеметчик.
— Сочту за честь ответить.
— Почему, не зная кто мы, вы нам все это выкладываете?
— Выкладываю что? — удивился он. — Ах, да… Жаргон… Все просто, Валентин Петрович, мне скрывать нечего. Меня тут многие знают.
— Пойдемте, товарищи, — сказал Румянцев, жестом приглашая нас следовать за ним. — Здесь недалеко.
Он двинулся вдоль складского здания, потом свернул в узкий переулок, заросший кустарником. Мы с Громовым молча шагали следом. Солнце уже перевалило через зенит, и жара стала чуть слабее, но рубашка все равно прилипала к спине.
Бакзянг встретил нас запахами горелого масла, экзотических фруктов, пыли и влажной земли. Мы оказались не в самом плохом районе, состоявшем из узких улочек, двухэтажных домов с черепичными крышами и балконами, увитыми зеленью.
Правда, кое-где виднелись следы разрушений. Одни были старыми, видать, еще с прежней войны. Другие носили отметины недавних американских бомбежек. Для меня это в новинку не было, я и в прежней жизни насмотрелся на руины.
Румянцев шел уверенно, не оглядываясь. Иногда он кивал встречным знакомым. В основном — пожилым вьетнамцам в соломенных шляпах. Женщинам с коромыслами и детям, бегающим по обочинам граф улыбался. Они отвечали ему тем же.
— Вы здесь часто бываете? — спросил я.
— Можно сказать, живу, — ответил он. — У меня здесь дом. И небольшое дело. Торгую строительными материалами.
Мы вышли на небольшую площадь, где шумел рынок. Пахло рыбой, специями, жареным рисом. Люди толпились у лотков, торговцы выкрикивали товары. Румянцев остановился у одного из лотков, взял кулек арахиса, протянув несколько монет продавщице, предложил нам.
— Угощайтесь. Здешний арахис весьма недурен.
Громов взял горсть, но есть не стал. Походу, не мог решить достойно ли комсорга кормиться из рук белоэмигранта? Я с удовольствием вышелушил несколько штук. На базе кормили вкусно, но однообразно.
— Спасибо, — поблагодарил я связного.
Мы прошли через рынок, свернули на тихую улицу, заставленную велосипедами и мотоциклами. Дома здесь были явно старше, с резными ставнями и покосившимися крышами. Румянцев остановился у двухэтажного особняка, с балконом, увитым красными цветами.
— Здесь я и живу, — сказал он. — Второй этаж сдаю. Для вас отведена отдельная комната. Документы, полагаю у вас есть, так что вопросы у местных властей не возникнут.
Он отворил калитку, мы прошли во двор. Внутри было чисто, аккуратно, под навесом стоял стол, несколько стульев. Хозяйка — пожилая вьетнамка в традиционной одежде — вышла на крыльцо, окинула нас взглядом, поклонилась графу и скрылась.
— Моя домоправительница, мадам Хоанг, — пояснил он. — Весьма надежная женщина. Пойдемте, покажу вам вашу комнату.
Комната оказалась просторной, с окнами на улицу. Две кровати, стол, стулья. На стене православная икона, которую непривычно было видеть в этой буддийской стране. Румянцев перехватил мой взгляд.
— Я православный, — сказал он. — И не скрываю этого.
— Типичный пережиток, — сморозил очередную глупость Громов.
Хозяин дома благоразумно промолчал и лишь слегка улыбнулся.
— Располагайтесь, товарищи, — сказал он. — Мадам Хоанг принесет вам ужин.
И граф вышел, прикрыв за собой дверь. Я опустился на кровать, скинул сандалии. Громов стоял у окна, глядя на улицу. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке, но я не собирался его успокаивать. Зачем только меня отправили с этим дураком?
— И что ты думаешь об их сиятельстве? — не удержался и спросил он.
— Думаю, мужик он надежный.
— А я думаю, он агент ЦРУ, — выдал пулеметчик. — Белоэмигрант, граф, в Бога верит… Как он может помогать нам, коммунистам!
— Ты — коммунист? — спросил я сквозь дрему.
— Ну комсомолец, какая разница!
Спорить мне с ним было лениво, к тому же хотелось спать после бессонной ночи и кровопотери. Я и на борту вертушки клевал носом. Да только Громов не давал, все бубнил, пришлось выдернуть себя из сна и сказать ему:
— Если бы Румянцев таскал в кармане партийный билет, по твоему, он не мог быть агентом ЦРУ?
Ответа я уже не услышал. За окном шумел незнакомый экзотический город, вопили дети, где-то играла непривычная зудящая музыка. Она пробиралась в мой сон, словно далекий зовущий голос, напевающий о чем-то забытом… Проснулся я, как всегда, мгновенно.
— Извините, Рэм Витальевич, что прервал ваш отдых, — негромко сказал граф, наклонившись надо мною, — но ваш друг пропал.