Глава 5

— Шпага, Михайло! — Барон выбросил вперёд правую руку и шагнул в выпад, так что под ним скрипнули половицы. — Фехтовальная зала!

Я невольно привстал из-за стола. При грудной жабе барона выпады были ему опаснее любой шпаги, и лучше меня этого не знал никто в Петербурге.

— Не пугайся, сам знаю, что не мальчик. — Барон выпрямился и одёрнул сюртук. — Стрелять я тебя за конюшней выучил да один отбив поставил. Им ты под Пултуском и отмахался. Только на второй раз одного отбива не хватит. Шпагу же деда ты так и держишь для красоты. Непорядок!

— Кто же меня станет учить?

— Ленуар. — Барон с удовольствием опустился в кресло. — Француз, под Очаковом мы с ним одну траншею на двоих грели. Приехал он к Потёмкину волонтёром, славы искать, а нашёл турецкую пулю в бедро. После их революции возвращаться ему стало некуда, вот он у нас и осел. Держит теперь залу на Мойке, учит гвардейскую молодёжь колоть.

Про Очаков барон мог рассказывать часами, и половину этих рассказов я знал наизусть. Француза Ленуара среди них не было. Пока шла война с французом, хвалиться таким товарищем барон, видно, не хотел.

— А Дарья Гавриловна? — спросил я. — Дальше Литейной она вас одного не выпускает.

— Одного не выпускает. — Барон подмигнул. — А при лекаре выпустит. Ты, Михайло, мой пропуск.

Хитрость его я раскусил тотчас. Запрети я ему, и барон поехал бы к своему французу тайком, в обход жены и меня. Там он махал бы шпагой, как в молодости, покуда его не пришлось бы выносить к саням на руках.

В моём веке сердечников давно перестали укладывать в постель на месяцы. Их водили по коридорам, потом по лестницам, и нагрузку им отмеряли так же, как капли. Сердце, которое годами бережёт себя в кресле, слабеет не хуже ноги, сросшейся в лубке.

— Поедем, — сказал я, не раздумывая. — Только по моим правилам.

— Это по каким ещё? — Барон насупился.

— Прежде шпаги разминаться, как мои рекруты по утрам, — начал я загибать пальцы. — Схватка не дольше трёх минут, потом отдых, и выпадов не делать. А главное правило вот какое. Пока вы со мной говорите целыми фразами, фехтуйте сколько угодно. Начнёте глотать слова — и шпагу в угол.

— Это где ж ты такое вычитал?

— У рекрутов своих подсмотрел. Кто на бегу болтает, тот бежит в силу. Замолчал — значит, сердце у него уже на пределе.

Барон посопел, глядя на меня исподлобья, потом махнул рукой.

— Нянька ты мне, Михайло, вот кто. Ладно уж, твоя взяла.

Настя всё это время стояла в дверях, и губы у неё подрагивали от смеха.

— Папенька, а дам в эту вашу залу пускают? — спросила она.

— Не пускают, душа моя.

— Тогда вечером вы мне всё расскажете. — Настя повернулась ко мне. — По уколу, Михайло Алексеевич. Кто кого и сколько раз.

Отпускать отца на шпаги ей было страшно, я видел это по тому, как она теребила край шали. Отговаривать его при мне Настя всё же не стала и решать предоставила мне.

Удержать барона дома было нельзя, и лечить его покоем я больше не собирался. Пусть разминает кости, только у меня на глазах!

***

В понедельник рекруты мои, как и всю прошлую неделю, отстояли после бега свои два часа с ружьями. К полудню за мной заехали сани барона.

Зала Ленуара помещалась на Мойке, в бывшем каретном сарае, и с порога я понял, что живёт она небогато. Пол был выскоблен добела, на печке в углу сушились перчатки, а по стенам висели рапиры с пуговками на концах, чтобы не поранить, и проволочные маски, частые, как решето.

Сам Ленуар оказался высоким сухим стариком с седой косицей, какие в войсках носили ещё при покойном государе. Навстречу нам он шёл, приволакивая левую ногу, и я сразу увидел, как он это делает. Вес старик держал на правой, а левую ставил на носок, чтобы не тревожить бедро, и стойка его от этого стала узкой, удобной для обороны.

Барона он обнял по-солдатски, с размаху, и долго хлопал по спине.

— Так это и есть ваш лекарь, Пьер? — спросил он, разглядывая меня. По-русски Ленуар говорил чисто, только «р» выговаривал горлом, на французский лад. — Лекари у меня в зале бывают только после дуэлей.

— Нынче я приехал, как на дуэль, мсье, — ответил я. — Так оно дешевле выходит.

Ленуар засмеялся, и барон засмеялся вслед за ним, довольный, что я не ударил лицом в грязь. Учеников у старика, как шепнул мне барон, пока снимал шубу, осталась едва половина. Молодые гвардейцы ходили теперь к итальянцу на Невский, у которого и зала с зеркалами, и сам он моложе на тридцать лет.

Разминку барон принял как личную обиду, но Ленуар неожиданно встал на мою сторону.

— В старой школе тоже разминались, Пьер, — сказал он. — Это вы, русские, лезете в драку прямо с мороза.

Сперва Ленуар взялся за меня. Поставил в стойку, вывернул мне кисть, отодвинул носком сапога заднюю ногу и долго смотрел, как я держу рапиру.

— Рука у вас верная, мсье, — вынес он приговор. — А ноги ничего не знают.

Ноги мои и вправду знали только палату и операционный стол, где стоят прямо и не двигаются часами. Спорить с этим было нечего, и я отдал рапиру барону.

— En garde! — скомандовал Ленуар, что по-французски значило «к бою».

Фехтовали старики медленно, почти лениво, и я засмотрелся. Клинки сходились, звякали и расходились, и ни один из них не делал лишнего шага. Мой тесть так и стоял боком на одном месте. Ленуар кружил вокруг него на здоровой ноге и всякий раз натыкался на его рапиру.

— Пётр Кузьмич, а кто под Очаковом первым в ров полез? — спросил я посреди схватки.

— Я! — Барон отбил клинок и даже не задохнулся. — А этот француз за мной, и ещё кричал, что по уставу первым положено ему!

На третьей минуте я поднял руку. Барон, к моему удивлению, опустил рапиру сам и пошёл к лавке у печки, отдуваясь. Такой покорности я не видал от него за все два года.

Подпоручик Звягин, румяный юнец в мундире Семёновского полка, явился на урок, когда барон пил воду. С порога, стягивая перчатки, он оглядел нашу компанию, а меня удостоил отдельного взгляда.

— Мсье Ленуар, у вас нынче инвалидный дом? — громко спросил он. — Хромой учитель, старик в отставке, и лекарь при них, как я погляжу.

Барон начал подниматься с лавки, и жила на виске налилась так, что я испугался за неё больше, чем за всё остальное.

— Инвалидный, говоришь? — Барон снял со стойки рапиру. — А ну, подпоручик, до трёх уколов. Поглядим, кто тут инвалид.

— Помилуйте, барон. — Звягин усмехнулся. — Я со стариками не дерусь.

— Струсил?

Запрещать при мальчишке я не стал. Унижение ударило бы по сердцу барона сильнее любого укола, это я помнил по прежним его вспышкам. Я шагнул между ними.

— Будет вам схватка, — сказал я. — Только условия ставлю я, как лекарь. Барон стоит на месте и выпадов не делает. Вы, подпоручик, нападайте сколько угодно. Между уколами барон отвечает мне вслух. Бьётесь до трёх уколов и ни одним больше, кто бы ни просил.

— Стоять на месте? — Звягин засмеялся и натянул маску. — Да я его за минуту истыкаю.

Пока он возился с завязками, я разглядел его как следует. Плечи у подпоручика были широкие, а дышал он ртом, часто, хотя ещё и не начинал. Такой, по моему опыту, выдыхается раньше, чем успевает понять, что проигрывает.

— Стоять на месте и есть старая школа, подпоручик, — сказал Ленуар. — Сейчас вы её увидите.

Звягин налетел на барона, как молодой петух, и в первую же минуту достал его в плечо. Барон даже не шелохнулся. Стоял он вполоборота, узко, так же, как когда-то ставил меня за конюшней, и ходила одна его кисть.

— Как зовут мою жену? — спросил я.

— Настасьей Петровной её зовут, и не морочь мне голову! — огрызнулся барон, не сводя глаз с противника.

Я аж рассмеялся. Почему-то другой вопрос в моей голове в этот момент не возник, но поддерживать беседу с бароном было необходимо. Таковы условия.

Второй выпад Звягина он отвёл на полвершка и ответил ему уколом в грудь, так коротко, что я едва заметил движение. Третий выпад кончился тем же. Звягин побагровел, бросился в четвёртый раз и сравнял счёт, задев барона под рёбра.

— А до Клыковки ближе просёлком или трактом? — спросил я.

— Просёлком, что бы там твой батюшка ни говорил! — выдохнул барон.

Про этот просёлок они с моим отцом спорили третий год, и ответ меня почти успокоил. Звягин к этому времени, я видел, дышал, как загнанный, и пот капал из-под маски на нагрудник. Тесть мой стоял, как стоял, только щёки разгорелись.

Слова он теперь отдавал с передышкой, и я уже набрал воздуху, чтобы остановить бой. Только барон опередил меня. На пятом выпаде Звягина старый вояка даже отбивать не стал. Он чуть повернул кисть, и пуговка его рапиры упёрлась Звягину прямо в середину нагрудника.

— Три! — объявил Ленуар.

— Ещё один, — прохрипел барон.

— Третий укол был последний, мы так уговорились, — ответил я, не повышая голоса.

Барон посмотрел на меня, потом на свою рапиру, и опустил её. Звягин стянул маску. Лицо у него было мокрое и красное, и смеяться он больше не пытался.

— Виноват, барон, — выговорил он и поклонился сперва ему, а потом Ленуару. — И вы, мсье, простите. Про инвалидов я сказал зря.

Пока барон сидел у печки и отдувался, я отвёл Ленуара в сторону. Дышал барон часто, только говорил целыми фразами и даже ругал итальянца на Невском, и за него я был покоен. Думал я теперь о другом.

— Молодёжь у вас ушла к итальянцу, мсье, — сказал я. — А стариков, которым лекари велели лежать на диване, в Петербурге хоть отбавляй. Учите их.

— Стариков? — Ленуар поднял седые брови. — Они развалятся у меня на полу.

— Не развалятся, если по правилам. Разминка, три минуты стоять на месте, и кто замолчал, тот садится. На каждого я напишу лист, сколько ему можно.

Ленуар долго смотрел на меня, потом на барона.

— Пьер говорил мне, что зять у него сумасшедший, — сказал он наконец. — Только не говорил, что сумасшедший дельный.

— Полдюжины полковников я тебе к четвергу приведу, Огюст! — крикнул от печки барон, который всё слышал. — У всех подагра, и жёны у всех злые!

Прощаясь, Ленуар опять заковылял к двери на носке, и я не утерпел.

— Возьмите трость, мсье, — сказал я. — В правую руку, против больного бедра. Ходить станет вдвое легче.

— Трость? Учителю фехтования? — Ленуар оскорблённо выпрямился, потом подумал и усмехнулся. — Ученики решат, что я совсем состарился. Хотя теперь, с вашими стариками, может, и пускай решают.

Выходило, что шпага лечит не хуже наперстянки, если отмерять её с умом. Барона я теперь буду лечить шпагой, и, судя по всему, не его одного!

***

Повара своего Хотяинцева прислала ко мне в среду, как и грозилась на моих именинах. Анна Гавриловна, та самая фрейлина, у которой пятеро лекарей находили чахотку, а я услышал больное сердце, сидела теперь у меня на пресном столе и требовала записку на всякого, кого брала в дом.

К повару было приложено письмецо, писанное крупным решительным почерком.

«С первого дня поста у меня полдома мается животами. Повар новый. Освидетельствуйте его, сударь, не от него ли эта напасть. А. Х.»

Филиппов пост, что перед Рождеством, начинается у нас пятнадцатого ноября, и маялись, как я сосчитал, уже шестой день.

Агафон, мужик лет сорока, переминался у порога и всё прятал за спину обожжённые руки. Жара у него не было, язык чистый, кашля тоже. Ногти он перед дорогой выскоблил добела. Руки его я рассмотрел внимательней всего. В старых ожогах, как у всякого, кто полжизни простоял у плиты, они ничем не болели и не гноились.

— Чем ты людей кормишь, Агафон? — спросил я.

— Пост, барин. Щи кислые, кашу да горох. Барыне особо, пресное, как вы велели.

— А щи в чём варишь?

— В котле. Котёл большой, медный, его к посту с чердака снесли. Людей у барыни сорок душ, в горшках на всех не наваришь.

— Когда его лудили?

Повар поднял на меня глаза.

— Не знаю, барин. Я у барыни третью неделю.

Картина сложилась у меня сразу. Сорок душ, кислые щи каждый день и медный котёл, который невесть сколько пролежал на чердаке. Полуда на таком котле стирается за пару постов. Кислая капуста ест голую медь и тянет её в варево, а зелёный налёт с меди, ярь-медянку, в этом веке знал всякий аптекарь, и ядом она считалась недаром.

Повара, стало быть, винили зря. Смотреть надо было котёл.

Хотяинцева приняла нас в гостиной и, выслушав меня, долго молчала.

— На кухню? — переспросила она наконец. — Сударь, я сама туда не хожу.

— Тогда пойдёмте вместе, Анна Гавриловна. Поглядите, чем кормят ваших людей.

Я ждал, что она откажется. Фрейлина подумала, поправила на плечах шаль и пошла к чёрной лестнице. Вниз я свёл её под руку, с передышкой на площадке, а за нами поспешила ключница, дородная баба в чепце.

Котёл занимал полплиты, огромный, вёдер на шесть, и щи в нём допревали с утра. Я велел вычерпать его и поднести свечу. Изнутри полуда сошла пятнами, и сквозь серое олово проступала красная медь, а по краю, там, где щи простояли ночь, лёг зелёный налёт. Я поскрёб его ножом и показал хозяйке лезвие.

— Вот ваша напасть, сударыня. Из этого котла у вас едят сорок душ. Кислое ест медь там, где сошло олово, а зелень эта ядовитая. Люди ваши хлебали её со щами шестой день.

— Сорок, — повторила Хотяинцева и оглядела закопчённые своды и длинный стол с мисками. — А я, признаться, и не знала, что их у меня столько.

Ключница ахнула и всплеснула руками.

— Да ведь прежний-то повар котёл перед каждым постом лудить возил! — вспомнила она. — А этот новый откуда ж знал? Ему никто и не сказывал!

Злого умысла не было ни в ком. Больным я велел давать молоко и по два яичных белка утром и вечером и поить их кипячёной водой.

— В пост-то молоко? — ахнула ключница.

— Хворым пост не указ, — ответил я. — Болящим и церковь послабление даёт.

Щи на сегодня вылили в снег. До новой полуды кислое варили в глиняных горшках, хоть в три захода, а впредь я велел в меди ничего на ночь не оставлять и лудить котёл перед всяким постом.

За Евсеем Миронычем, нашим лудильщиком с Охты, я послал Гришку прямо с кухни. Старик приехал к вечеру, постучал по котлу костяшкой и подержал кулак на меди.

— С весны его не лудили, барыня, да и тогда положили жидко, в один слой, — просипел он. — В руку отдаёт, слышно. Полуду я вам такую положу, что внукам хватит.

На правое ухо Мироныч был глух и медь слушал рукой, как я слушаю грудь трубкой. Ошибался он редко.

Агафону Хотяинцева протянула рубль.

— Возьми, — сказала она, глядя мимо него. — И ступай к своим щам. Горшки тебе ключница выдаст.

Перед поваром фрейлина извиняться не стала: рубль заменил ей все слова. Напоследок я объяснил Агафону, как варить пресное, чтобы барыня не тосковала по соли. Заменить её можно кислым и острым, клюквой да хреном.

— Только кислое теперь в глиняном, — прибавил я, и Агафон впервые за весь день улыбнулся.

В гостиной Анна Гавриловна велела подать чаю, и тут я заговорил первым.

— Котлов у ваших знакомых не меньше вашего, сударыня, и поваров они нанимают так же, как вы. Дайте мне их адреса. Мои ученики осмотрят и кухни, и людей, а записки подпишу я.

Хотяинцева взяла со столика лист и принялась писать, не глядя на меня.

— Вот вам двенадцать домов, — сказала она. — Плачу за все вперёд, а с хозяек спрошу сама. Мне так проще, сударь, чем уговаривать каждую.

Двенадцать домов с котлами мне одному было не обойти. Зато у меня была школа. Первым я решил отрядить Елизара, своего пожилого ученика, у которого дома четверо по лавкам. Служил он теперь при больничной карете и считал каждую копейку.

Лист для осмотра я набросал в тот же вечер, на одну страницу. Сверху шёл человек, от жара до чистоты рук, а снизу кухня, от полуды до того, в чём стоит кислое. Подпись под ним ставил я, ходил по домам Елизар, а плату мы делили на три части. Две брал Елизар, одну я, за подпись.

«Профосмотр», который я изобрёл на собственных именинах почти в шутку, начинал кормить мою школу. А заодно и платить мой долг за дом.

***

На Введение, Богородичный праздник, я с утра отстоял обедню в полковом соборе и прямо оттуда пошёл в Мариинскую. Весы стояли у меня в мужской палате четвёртый день.

Фома Игнатьевич, наш смотритель, проникся к ним мгновенно. В первый же вечер он велел втащить на помост мешок крупы от подрядчика и недосчитался в нём четырёх фунтов. Сбережённое на крупе он тут же пустил на вторые весы и заказал их Шамшеву сам, через меня.

— Таких весов ни в Обуховской нету, ни в военном госпитале, — объявил он мне, сияя. — Нигде в столице нету, только у нас.

Зосима сиделки взвешивали каждое утро, до завтрака и в одной рубахе. За три дня он ушёл на пять фунтов, ноги стали тоньше, и спал он теперь на двух подушках. Первые два утра вес его в лист у койки вписывал я сам.

На третье утро Зосим, отставной писарь, отобрал у сиделки перо и стал вести мой лист сам. Почерк у него оказался писарский, с завитушками, и против каждого утра красовалась теперь цифра, обведённая рамкой. Над листом он сидел дольше, чем над завтраком.

Наперстянку я ему убавил. Воды в нём становилось меньше, а капли оставались прежними, и бить по сердцу они начали бы сильнее.

Интереснее Зосима оказался Пимен, отставной будочник с соседней койки. Лёг он к нам с кашлем, ноги у него не пухли, одышки не было, и на помост я ставил его так, для порядка. Только Пимен каждое утро прибавлял по фунту с лишним, хотя ел, по словам сиделки, как воробей.

Слушал я его новой трубкой. Шамшев прислал её мне накануне: две половины на винте и медная муфта посредине. В кармане сюртука она лежала теперь вместо старой. Когда Пимена клали к нам, внизу спины у него было чисто, я слушал сам. Нынче там тихо потрескивало. Вода копилась исподволь и до ног ещё не дошла. Весы сказали мне о ней на три дня раньше трубки.

— Это что ж, барин, во мне вода? — Пимен недоверчиво покосился на помост. — Я ж её столько не пил.

— Её не пьют, Пимен. Её сердце не гонит, вот она и копится.

Пимену я назначил пресный горшок и малую меру капель, и сиделка, ворча, переписала его фамилию в мой лист.

Мейер, узнав про Пимена, присвистнул, что за ним водилось нечасто.

— Голубчик, а ведь весы его раньше трубки поймали.

— Раньше, Карл Фёдорович.

— Тогда вторые весы, что смотритель заказал, я забираю к себе в женскую, — сказал он. — Пусть Фома Игнатьевич хвастает ими перед Обуховской, а взвешивать буду я.

Сердечный режим у меня теперь складывался целиком. Пресный стол, капли по весу, а для тех, кто ещё держится на ногах, шпага по правилам. Собрать его мне удалось за одну неделю, и ради такого стоило не спать ночами.

***

В субботу Настя разложила передо мной домовую книгу, и на этот раз разговор над ней вышел весёлым.

Хотяинцева прислала за свою кухню свёрток ассигнаций, а за двенадцать домов заплатила вперёд, и сумму Настя перечла вслух, не поверив глазам. Записки при найме спрашивали теперь чуть не в каждом доме на Литейной, и Елизар третий день ходил по кухням с моими листами. С задатком за книгу выходило, что долга перед вдовой Гофман, у которой я купил дом, у меня осталось меньше трети, а до Рождества был ещё целый месяц.

— Видите, Настасья Петровна, — сказал я. — А вы мне не верили.

— Я вам верила. — Настя закрыла книгу и посмотрела на меня поверх неё. — Я только не верила, что вы станете спать. И ведь не станете.

— Стану, Настасья Петровна, нынче же.

— А папенька всем рассказывает, что одолел гвардейца три на ноль, — сказала Настя. — Хотя вы мне в тот же вечер говорили, что три на два.

— Папенька ваш и Очаков, по его словам, взял почти в одиночку.

Свадьбу Глаши она назначила на январь, сразу после Крещения. В пост и на Святки у нас не венчают. Нефёд согласен был ждать хоть до Пасхи. Вольную Глаше писал Андрей, брат мой, и бумага у него в канцелярии выходила ровной, как по линейке.

От Дарьи Гавриловны пришла записка, и Настя прочла её мне, давясь смехом. Барон после залы проспал десять часов кряду, проснулся голодный, как волк, и потребовал гречневой каши. В четверг он ездил к Ленуару снова и привёз туда трёх отставных полковников. Ездить к Ленуару Дарья Гавриловна ему теперь позволяла, только со мной или с моим листом в кармане.

Ночью, когда дом уснул, я опять сел за сундуки покойного Веженского. Две недели я разбирал их по ночам и наконец перевязал бумаги по подрядам. Покойный принимал для казны кожу и сапожный товар и записывал по каждой партии, сколько пар поступило, по какой цене и сколько из них он забраковал.

Против одного подрядчика пометка «брак» стояла у него из года в год, на половине партий. Фамилия эта мне ничего не говорила, и это меня не успокоило. Честного кожевника, что шьёт нынче сапоги моим рекрутам, после смерти Веженского оттёрли от подрядов, и теперь я хотел знать, кто это сделал и кому эти подряды достались. Разузнать это я решил через Андрея, в понедельник же.

Гришка постучал, когда свеча догорела до половины, и я так и замер с листом в руке.

— Барин, там посыльный, — доложил он шёпотом. — Генерал вас к себе зовёт. Нынче же. И сани за вами прислал.

Первым мне на ум пришёл Константин Павлович Романов, брат государя. На Масленой он обещал сам вести моих рекрутов, а ждать цесаревич не любил.

Посыльный ждал в передней, рослый, в заснеженной шинели, и при моём появлении снял шапку.

— От великого князя? — спросил я.

— Нет. — Посыльный покачал головой. — Генерал не русский.