Глава 1

Заседание завершилось. Гвардейцы увели Светлану Сергеевну. Она шла, глядя перед собой пустым, ничего не выражающим взглядом, и даже не вздрогнула, когда за ней захлопнулись двери. Нас же с бабушкой и Эльзой служащий канцелярии проводил не к выходу, а в один из внутренних кабинетов, обставленный с достоинством: тяжёлый дубовый стол с зелёным сукном, кресла с высокими резными спинками, камин, в котором лениво потрескивали поленья, и портрет кого-то из Пожарских на дальней стене. Судя по обстановке, это был кабинет, выделенный для императора.

Андрей Алексеевич стоял у окна, выходившего площадь, заполненную людьми в ожидании результата суда. Снег медленно припорашивал их, но толпу это не пугало. Она будто замерла в тревожном ожидании развязки. Когда двери за служащим закрылись, он обернулся.

— Присядьте, — произнёс он устало. В его голосе не было ни торжественности, ни приказного тона. — Разговор предстоит неприятный.

Мы расположились напротив. Бабушка опустилась в кресло с прямой спиной, положив скипетр на колени; Эльза села на самый край, не опираясь на спинку. Я молчал, ожидая, когда император соберётся с мыслями.

Андрей Алексеевич отошёл от окна, прошёлся по кабинету, и я невольно отметил, что его аура мерцала неровно, да и температура в кабинете начала медленно повышаться. Такое уже случалось, когда он сильно нервничал.

— Всё, что прозвучало сегодня в зале суда, должно остаться в этих стенах, — наконец заговорил он, остановившись у камина. — Пустотные гранаты, Сахалин, участие Ордена… Это уже не семейная тяжба, Юра. Это вопрос государственной безопасности.

Он повернулся к нам лицом. Пламя камина отражалось в его янтарных глазах.

— От всех прочих участников процесса я уже получил подписку и клятву о неразглашении. Но вам я приказывать не могу, поэтому прошу.

Он перевёл дух, и, кажется, следующие слова дались ему тяжелее.

— Как друг, я понимаю, что для вас этот вопрос кровный. Понимаю, как вы сейчас себя чувствуете. Но как император вынужден учитывать не только ваши интересы. Империя держится на очень шатком равновесии, и одна из опор этого равновесия — янтарные накопители. Вы знаете, чьи они. Месторождения Солнцевых питают армейские артефакты, да что там, добрая половина накопителей в стране из их янтаря. К тому же их накопители будут поставляться во все русские оплоты. Общественная репутация Солнцевых не должна пострадать. Мы не можем лишиться его накопителей в преддверии грядущей войны. Достаточно того, что произошло в зале суда.

Он замолчал, поочерёдно глядя на каждого из нас.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь треском поленьев. Я в какой-то мере понимал императора. Политика — сука циничная, и, окажись я на его месте, между справедливостью и бесперебойными поставками накопителей для армии и не только я бы тоже крепко задумался. Но при этом я осознавал: Светлана Сергеевна должна ответить по заслугам. Иначе прошедший суд и последовавшее за ним разоблачение не имели смысла.

Эльза высказала мои мысли первой. Она поднялась, не дожидаясь моего взгляда:

— Ваше Императорское Величество, при всём уважении, мы согласны принять ваши условия. Но гарантом выполнения с нашей стороны этих условий будет одно: выполнение древнего закона, око за око, зуб за зуб. И я, и Юрий потеряли на Сахалине родителей. Соответственно, цена за это — кровь. Здесь есть два варианта: либо вы казните Солнцеву, либо я вызываю её на дуэль и убью её собственноручно. Юрию это делать не с руки, он мужчина. Я же буду в своём праве.

Император ошарашенно уставился на Эльзу так, словно впервые её видел.

— Эльза, вы же лекарь, — произнёс он медленно. — От вас слышать такие слова…

— Ваше Императорское Величество, — в голосе сестры звякнула сталь, — ваша мать тоже не тёмная, и ничего, отлично грызла горло императору Австро-Венгрии, когда речь зашла о вашей жизни.

Она выдержала его взгляд, не дрогнув. В кабинете резко потеплело, огненная аура Пожарских полыхнула и тут же улеглась.

— Для нас вопрос принципиален, — продолжила Эльза ровно, — смерть наших родителей должна быть отмщена. Выбирайте вариант, который вас более устраивает. Если же мы узнаем, что каким-то образом Солнцева выжила, это напрочь подорвёт наше доверие к вам.

Император опустился в кресло напротив нас. На его лице промелькнуло что-то, похожее на облегчение пополам с болью.

— Не нужно дуэли, — произнёс он тихо. — Я согласен с вашим требованием и возьму решение этого вопроса на себя. Вам же от короны будет благодарность в виде баронского титула. Хоть вам и нет нужды теперь осваивать новый род, но, думаю, вашим детям он пригодится. Земли под Старой Руссой, которые вы в своё время присмотрели, я выкупил. От себя в благодарность выделю дотацию на возведение санатория-профилактория, где могли бы оздоравливаться ветераны-простецы и приходить в себя после установки протезов ветераны-маги. Вот моё слово.

Мы переглянулись. Бабушка едва заметно кивнула. Эльза тоже последовала её примеру.

Мне ситуация не нравилась. Казалось, что наше молчание попросту покупали. С другой стороны, одна паршивая овца не стоила того, чтобы пускать под нож всю отару. А Солнцевы обладали очень важными имперским ресурсом, который будет использоваться во всех будущих оплотах. Если Светлану Сергеевну казнят, то к остальным Солнцевым у нас претензий нет.

— Тогда мы согласны, — подвёл я за всех итог.

Император выдохнул. Я видел, как его аура посветлела, кажется, он готовился к тому, что мы хлопнем дверью, и наше согласие стало для него неожиданным подарком.

Столицу лихорадило несколько дней. После завершения процесса, по настоятельной просьбе императора, стороны хранили молчание. Официальная позиция «Имперского вестника» звучала так: стороны пришли к соглашению, и любые претензии со стороны рода Светловых к роду Угаровых снимаются. Более того, в ходе слушаний вскрылись дополнительные сведения, относящиеся к вопросам имперской безопасности и международных отношений, потому все документы по делу были засекречены, а все участвовавшие в суде, включая коллегию, свидетелей, представителей канцелярии Его Императорского Величества, дали подписку о неразглашении.

Таким образом Андрей Алексеевич пытался унять бурю, которую всколыхнули Светловы своим иском.

Что же касается нас, то, может, я и хотел бы предать всё огласке, но понимал: та же Анна Игнатьевна и тот же граф Солнцев вообще не имели отношения ко всему произошедшему. Ведь поди разбери, что за семейные отношения устроили Игнат Сергеевич и Светлана Сергеевна. Уж не знаю, был ли вопрос в чистоте крови или эту парочку так перемкнуло друг на друге, что она троих детей от него родила. Тогда возникал резонный вопрос: почему он сам не взял её в супруги, раз нужен был союз с Солнцевыми?

В любом случае, графа Солнцева во всей этой истории мне было искренне жаль. Он-то верил, защищал честь дочери до последнего, даже не догадываясь, что там нечего защищать. И тем горше ему было оттого, что мы дважды приходили к ним с предложениями решить вопрос миром.

И как бы мы ни относились к тому же Солнцеву, каким бы уважением он ни пользовался, это не отменяло того, что одна ни разу не светлая женщина, систематически изменявшая своему мужу с его родным отцом, из жадности и ревности, прикрытых заботой о детях угробила неимоверное количество народу и после этого девятнадцать лет счастливо жила, улыбаясь родственникам тех, кого угробили её гранаты на Сахалине.

За три последующих дня Эльза вступила в наследство, предъявив перстень, теперь принадлежавший ей по праву, как единственной наследнице Лаврентия Игнатьевича. Документы о баронском титуле и земельном наделе под Старой Руссой, обещанные императором, были оформлены тем же числом. Канцелярия Его Императорского Величества в кои-то веки сработала без проволочек. Средства из императорской казны на стройку обещали выделить к концу месяца.

Официально же Светлану Сергеевну взяли под стражу за мошенничество в особо крупных размерах.

Я же все три дня провёл почти безвылазно в лаборатории. После спасения Тимуса у меня снова образовался перекос в магии Рассвета, причём заметил я его уже после заседания суда, когда наведался к супруге на Байкал и та обнаружила, что чешуя у меня теперь появилась ещё и на лопатках.

Мы с ней сидели у камина, который скорее выполнял декоративную функцию, чем действительно обогревал что-либо в особняке Усольцевых. Беседа неспешно текла под бокал вина и фрукты. Эсрай местная кухня очень нравилась. Оказалось, она и сама не прочь какое-то время питаться без мяса. А уж местной рыбе она не успевала расточать похвалы.

— Тебя не смущает, что у тебя муж превращается в тварь неведомую? — откровенно поинтересовался я у супруги после жарко проведённой ночи.

Эсрай в этот момент поедала вкуснейшее мочёное яблочко и, оставив от него исключительно одну плодоножку, пожала плечами:

— Но тебя же не смущает, что жена периодически превращается в неведомую зверушку по человеческим меркам?

— Прошу заметить, неведома зверушка весьма сексапильна во всех своих ипостасях, — пошутил я, окидывая жену сытым, довольным взглядом.

— А кто тебе сказал, что ты с этой чешуёй не выглядишь мужественно и брутально? Поверь мне, очень даже. — Она усмехнулась. — Да и в принципе, особо меня смущать не будет, даже если ты навсегда останешься в своей звериной ипостаси. Лишь бы только в процессе обзаведения потомством яйца высиживать не пришлось.

Эсрай расхохоталась:

— Почему-то я скорее поверю, что ты в дракона оборачиваешься, чем в производную от своего звериного собрата-подселенца. Так что не забивай себе голову.

Она послала мне воздушный поцелуй.

— Наша пара настолько далека от нормы, что мерить её привычными хоть человеческими, хоть альбионскими мерками смысла нет. Мы такие, какие мы есть, и принимаем друг друга такими же.

Такой спокойный подход Эсрай к моим изменениям, признаться, обнадёживал. Но с учётом того, что от перекоса в сторону магии Рассвета страдала настоящая душа Юрия Угарова, я безвылазно сидел в лаборатории, успев за три дня вернуть человеческий облик ещё троим изменённым янычарам из охраны Михримах-султан. Тем более что бабушка с Кхимару провели тщательную подготовительную работу, и грех было не воспользоваться возможностью.

Между тем из Османской империи прилетели вести о снятии карантина и о достижении Михримах-султан архимагического статуса. Тогда же Мудрецами ей было присвоено звание Хранительницы престола до момента, пока она не родит наследника.

У меня же при всей насыщенности событиями жизни события коронации и нашего османского турне уже отошли на настолько далёкий план, что мне казалось, будто они были едва ли не в прошлой жизни. Однако нет: последствия той поездки, словно круги по воде от брошенного камня, всё равно расходились, напоминая мне, что жизнь шла своим чередом.

После суда на повестку дня вышел труп убийцы Тимуса, запасливо прибережённый у меня в «Ничто».

Признаться, была у меня мысль допытать убийцу Тимуса. Однако же тот меня разочаровал, пояснив, что некромант допытывал бы душу, а её-то как раз внутри тела и не осталось, её сожрали. Совместно Горг с Альбом оттрапезничали. Так что вызнать у убийцы имя и кем он был нанят, увы, не удалось. Однако же Тимус был абсолютно уверен, что по его душу явился кто-то из триархов, трёх верховных правителей Ордена.

Я уже даже успел пожалеть несколько раз, что дал добро Альбу на поглощение этого уродца. Ведь столько информации можно было бы узнать! Но, увы, принятого решения было не изменить. Как говорится, фарш невозможно провернуть назад. Увы.

Правда, обыскав труп, мы обнаружили и какие-никакие зацепки, а именно ключ от номера из гостиницы «Империал». Вот туда-то я и наведался. Накинуть на себя иллюзию внешности убийцы было проще простого, образец-то у меня имелся. У служащего гостиницы на стойке регистрации даже не возникло никаких вопросов. Зато нам удалось перевернуть номер буквально вверх дном и отыскать кое-что интересное.

Этим кое-чем был обратный билет из нашей, богами хранимой, столицы в столицу Австро-Венгерской империи. А ещё имелись копии кое-каких донесений, касаемых Франца-Фердинанда. И тут одно из двух: либо одному и тому же исполнителю заказали устранение двух разных объектов, либо Тимус был абсолютно прав, и по его душу явился кто-то из триархов.

Окончательно эту версию подтвердил Альб, сообщив, что они с Гором повторно обыскали тело убийцы и особо их привлёк перстенёк у него на пальце. На перстеньке с обратной стороны была выгравирована римская цифра «I», что и подтверждало теорию Тимуса: устранять его с шахматной доски путём собственного усиления прибыл никто иной, как триарх Примус. Ну и, судя по всему, в дальнейших его планах было приведение к покорности и возвращение в лоно ордена Австро-Венгерской империи с её мятежным императором.

Так что, сами того не зная, мы оказали Францу-Фердинанду услугу.

Собрав весь багаж триарха, я от его лица выписался из гостиницы и покинул её, дабы скрыть его пропажу.

По прибытии же домой меня ждал сюрприз. Честно говоря, разобраться, хороший он был или плохой, так сходу и не удалось. Буквально в холле особняка со мной почти разминулась Анна Игнатьевна Светлова, которую на выход провожала женская часть нашей семьи в лице бабушки, сестры и Анастасии Николаевны.

Поздоровавшись со мной, дама удалилась.

— Кто мне пояснит, что сия змея делала в нашем доме? — обратился я к нашему женскому батальону.

— Приходила приносить извинения и официально предлагала мир, — ответила за всех княгиня.

— Главное — вовремя, — не удержался я от сарказма.

— Аннушка мне сейчас очень Лавра напомнила, — с грустной улыбкой продолжила говорить княгиня. — После всех новостей она приняла единственное верное решение: закончить вражду. Эльза нынче желанный гость в её доме, и какие-либо претензии со стороны Светловых к нашему роду снимаются.

— Ещё бы они у них остались, — снова не выдержал я. — У них самих от скелетов шкафы ломятся, а они всё в наши нос совали. А что с отпрысками Светланы Сергеевны? Оттуда нам местью не грозят?

— Хвала богам, нет. Их предупредили, что залогом их репутации является наше добровольное молчание. Так что они вроде бы предпочитают не трогать нас и остаться узаконенными наследниками Лаврентия Светлова, чем нарваться и стать бастардами.

— На здравомыслие в этом семействе надеяться не приходится, — пришлось признать очевидное. — Тем более, что впереди ещё казнь.

***

Императорский кабинет в Кремле

Андрей Алексеевич сидел в кресле, откинувшись на высокую резную спинку, и смотрел на портрет отца. Тот глядел с холста молодой, полный сил, в парадном мундире с золотым шитьём и с неизменной полуулыбкой, которую Андрей помнил с детства.

В камине догорали поленья. За окном сгущались ранние январские сумерки, и снегопад, не утихавший весь день, наконец стих, оставив город укутанным в белое безмолвие. На столе перед императором лежала тонкая папка, которую Григорий Павлович Савельев молча положил ему после завершения заседания. Андрей Алексеевич открыл её только сейчас.

Три десятка дворянских фамилий и ещё почти полторы сотни простецов: лекари, санитары, сёстры милосердия, просто случайные люди, оказавшиеся в госпитале не в то время. Список погибших на Сахалине девятнадцать лет назад.

Он перевернул страницу. Против каждой фамилии — возраст, род занятий, оставшиеся в живых родственники. Против некоторых — пометка «дети», «престарелые родители на иждивении». Савельев знал своё дело.

Император захлопнул папку и поднял глаза к портрету.

— Теперь я, папа, понимаю, что ты говорил, — произнёс он негромко, вполголоса, словно собеседник и впрямь мог его услышать. — Помнишь, ты сказал мне: «Власть — это не только балы, красавицы, лакеи и юнкера. Это ещё и огромное бремя». Я тогда, помнится, фыркнул, подумал, опять отец со своими нравоучениями. А теперь понимаю. Потому что между тем, что правильно, и тем, что полезно для империи, лежит просто-таки пропасть. И над этой пропастью мне приходится балансировать и вступать в сделки с собственной совестью.

Он поднялся, подошёл к окну. Стекло холодило лоб.

С одной стороны — род Солнцевых. Единственный в империи производитель янтарных накопителей, без которых встанет половина армейских артефактов. С другой — род Угаровых. Три действующих архимага, четвёртый на подходе. И оба рода он должен удержать в равновесии, не обидев ни одного.

А ведь смерть дочери графа Солнцева, какой бы заслуженной она ни была, эту пропасть только усугубит. Солнцев не простит. Он слишком умён и слишком предан короне, чтобы пойти на открытую конфронтацию. Но где-то в глубине души, там, куда не дотянутся ни клятвы, ни приказы, там поселится холод. И этот холод будет вымораживать верность годами.

Хуже того: с официальной точки зрения казнь за мошенничество — наказание неправомерное. Суд, будь он публичным, в лучшем случае приговорил бы Светлану Сергеевну к каторге. Возможно, к пожизненной ссылке. Но не к смерти. А слово Угаровым он уже дал.

Значит, придётся подстраивать несчастный случай или инсценировать что-то ещё, чтобы официально тень не упала на род Солнцевых. Андрей Алексеевич уже видел заголовки газет: «Скончалась от сердечного приступа в камере», «Покончила с собой, не вынеся позора».

А ведь отец говорил и другое. «Тот, кто выносит приговор, должен его исполнять». Не перекладывать на палача, не прятаться за формулировками. Если решил — делай сам. По совести, Светлану Сергеевну он должен был бы сжечь собственной магией, несмотря на то что она женщина и несмотря на то, что за ней стоят Солнцевы. За три десятка дворянских фамилий. За полторы сотни простецов, чьи имена даже не попали в газеты.

И куда ни кинь — всюду клин. Угаровы вправе требовать отмщения. Солнцев будет всеми правдами и неправдами умолять заменить казнь на каторгу, лишение чинов, ссылку куда-нибудь, где о его дочери никогда не услышат. Но слово дано.

Размышления императора прервал осторожный стук в дверь.

— Войдите.

Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул Никита Сергеевич Железин, его бессменный камер-юнкер из самого первого набора, в который когда-то входил и Юрий Угаров.

— Ваше Императорское Величество, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — К вам граф Солнцев. Без предварительной записи. Говорит, дело неотложное.

«А вот и то, чего я боялся», — мысленно отметил Андрей Алексеевич. Вслух же произнёс:

— Проси.

Солнцев вошёл. Он был в том же костюме, что и на заседании, но сейчас тот выглядел так, будто граф провёл в нём трое суток без сна: сюртук измят, шейный платок сбился на сторону, а на лацкане темнело пятно не то от пролитого вина, не то от крови. Лицо его, ещё утром багровое от гнева, теперь посерело и напоминало старый пергамент. Но взгляд был не сломленным.

Солнцев отсалютовал императору коротким кивком. На большее, кажется, не осталось сил, однако голос вопреки его внешнему виду звучал твёрдо:

— Ваше Императорское Величество, я знаю, что положено за то, что сотворила моя дочь. И знаю, что так или иначе кровь должна пролиться. Я к вам пришёл просить лишь об одной милости.

Император выпрямился в кресле. Он ожидал торга, мольбы, уговоров, чего угодно, только не этого спокойного, почти делового тона.

— Граф, — произнёс он медленно, — только не говорите, что вы хотите заменить собой дочь. Я не могу на это пойти.

— Нет, — Солнцев покачал головой, и в этом движении было что-то бесконечно усталое. — Я прошу у вас разрешения самому привести наказание в исполнение. Я прошу вас разрешить мне убить мою дочь.