Глава 7

Я стоял на краю крыши замка, у самого парапета, и смотрел, как внизу суетятся последние из припозднившихся гостей. Рядом со мной переминался с лапы на лапу Гор. По случаю торжества ему соорудили серебряную сбрую: нагрудник с выгравированным гербом Угаровых, наручи, поножи. Никаких цветочков и ленточек, всё сурово, по-мужски, под стать моему верному творению. Гор то расправлял крылья, то складывал их обратно, и когти его выбивали по каменной кладке нервную дробь.

На противоположном краю замка я разглядел Василису. Княгиня отдала свою питомицу для выезда невесты, и скорпикора тоже была при полном параде. Сбруя белоснежная, в тон зимнему убранству, зато щедро расшитая полудрагоценными камнями. Рубины соседствовали с сапфирами, аметисты перекликались с бирюзой. Камни вспыхивали на морозном солнце разноцветными искрами, и Василиса, встряхивая орлиной головой, заставляла их переливаться.

Внизу ударили горны. Протяжный медный звук разнёсся над парком, перекрывая гул голосов. Следом вступили трубы, и гости потянулись к площадке перед замком, где возвели импровизированный алтарь. Я перегнулся через парапет, разглядывая детали.

По одну сторону алтаря выстроились барабанщики-скандинавы, все как на подбор, голые по пояс, несмотря на январский морозец. Волосы у каждого заплетены в толстые косы, перевитые кожаными ремешками. В руках они держали колотушки размером с добрую дубину, а перед каждым стоял барабан — не меньше винной бочки в обхвате. По другую сторону расположились волынщики в клетчатых пледах. Они уже надували мехи, и волынки отвечали барабанам низким, утробным гулом.

Барабанщики ударили разом. Земля под ногами ощутимо вздрогнула. Я почувствовал этот ритм не столько слухом, сколько телом: он пробирался сквозь камень стен и подошвы сапог, отдавался в груди. Волынки вплелись в него поверх пронзительно и надрывно, заставляя кровь бежать быстрее. Мурашки пробежали по коже от затылка до запястий, хоть сейчас в битву. Я усмехнулся про себя: бабушка знала, что делала, когда утверждала музыкальное сопровождение.

В небе тем временем собирались химеры. Вся крылатая гвардия Угаровых поднималась в воздух под руководством княгини: сперва шли крылогривы, за ними горгульи, а выше всех держались властители неба. Сколько они репетировали, я не знал, но действовали слаженно, как эскадрилья перед парадом. Сперва стая выстроилась клином и вырисовала в небе герб Угаровых: горгулью с распахнутыми крыльями. Чёрные силуэты химер на фоне бледно-голубого январского неба смотрелись так, будто сам герб сошёл с родового перстня. Затем стая перестроилась, и я впервые увидел герб Олвеннариэлей: серебряный клинок остриём вниз, а над ним — полная луна. Раньше я как-то не задумывался, какой же герб у Эсрай, а теперь разглядывал его, зависший в морозном воздухе, и отмечал, до чего же он ей подходит.

От каждого герба отделилось по крылогриву. Один, облачённый в светлую серебристую попону, изображал невесту. Другой, в чёрной попоне с серебряными вставками, жениха. Они закружились в воздухе, и танец их был куда красноречивее любых слов. Сперва ухаживания: чёрный кружил вокруг светлого, то приближаясь, то отлетая. Потом светлый ринулся вниз, изображая падение, и чёрный спикировал за ним, подхватил у самой земли. Они взмыли вместе, сплелись крыльями и вошли в штопор в объятиях, единым существом, чтобы у самой земли разомкнуться и свечой уйти в небо.

В этот миг оба герба Угаровых и Олвеннариэлей слились в один. Над горгульей, распахнувшей крылья, засияла луна, а в лапах у неё возник клинок. Картина замерла на несколько ударов сердца, и я поймал себя на том, что с восхищением слежу за представлением, как и большинство гостей.

Гербы разъединились. Тональность барабанов изменилась: ритм стал быстрее, резче, и Гор, вскинув голову, рыкнул мне в сознание:

«Наш выход. В кои-то веки никого не убираем, ни от кого не драпаем, — хмыкнул он, пока я забирался ему на спину и устраивался в седле. — Хотя хорошее дело браком не назовут».

«А кто у меня тут подружку просил?» — напомнил я ему давний разговор.

«Да то мне, скучно было, — отмахнулся Гор, расправляя крылья. — Сейчас у нас такие дела творятся в кармане, скучать некогда. Ты мне вон какую компанию собрал. Пожалуй, не будем торопиться с женщинами».

Мы оттолкнулись от парапета и взмыли в небо. Морозный ветер ударил в лицо, выжимая слезу, но я не стал прикрываться щитом: слишком хорош был этот миг, чтобы отгораживаться от него магией. Мы сделали три круга над парком, Гор, красуясь, заложил особенно лихой вираж, от которого у меня захватило дух, и плавно опустились у алтаря.

Барабаны смолкли. Теперь главную партию вели волынки: мелодия сделалась медленной, тягучей, и под эти звуки Василиса с Эсрай повторили наш с Гором променад. Три круга над парком, и скорпикора приземлилась напротив нас, доставив невесту к месту обряда.

Я бы соврал, если бы сказал, что Эсрай не была сегодня чудо как хороша. Платье из тончайшего серебряного кружева струилось до земли, и каждый завиток этого кружева, присмотревшись, я различал отдельную руну. Лунные камни, вплетённые в узор, мерцали мягким голубоватым светом. В магическом спектре это платье являлось сильнейшей бронёй, какую я когда-либо видел на альбионке: даже её живые доспехи из лунного света уступали этой модификации. Фамильная диадема Олвеннариэлей на голове показала мне разницу между чистой силой Луны и разбавленной, как в случае смешения кровей у Эсрай. От камней исходило ровное, спокойное свечение, от которого волосы на теле вставали дыбом.

В руках супруга держала необычный букет. Живых цветов там не было и в помине, те бы замёрзли в январскую стужу. Нет, букет был отдельным произведением искусства, собранным из самоцветов, выточенных с такой точностью, что лепестки казались настоящими. Зелёный малахит переходил в алый рубин, а тот уступал место небесно-голубой бирюзе. Дальше шли жёлтый янтарь и фиолетовый аметист, и это только те камни, что я сумел опознать по цвету и фактуре. Всего же в букете насчитывалось больше двух десятков цветов, и каждый из них в магическом спектре отдалённо напоминал духов-ниссе: те же сгустки энергии, только обретшие форму каменных соцветий. Я прикинул, сколько такой букет должен весить, но Эсрай держала его без малейшего напряжения.

По бокам от нас встали бабушка с Келебдилем. Глава рода Олвеннариэлей заметно нервничал: пальцы его, сжимавшие церемониальный меч на поясе, подрагивали. Княгиня, напротив, держалась с достоинством и уверенностью, которые вырабатываются лишь за сотню лет управления родом. Благословлять нас вызвалась вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, несмотря на то что я уже был князем и архимагом в одном лице, а сила Эсрай говорила сама за себя. Никто из гостей и не усомнился в праве императрицы вести обряд.

Мы следовали древним традициям. Бабушка и Келебдиль подтвердили согласие родов на вступление в брак. Вопросов о добровольности либо принуждении не возникло. Императрица проговорила напутствие о будущей семейной жизни. Пережив счастье любви в браке и горе вдовства, она желала нам наслаждаться каждым мгновением, ведь жизнь чрезвычайно скоротечна.

Затем она возвестила об обмене клятвами. Слова, уже однажды произнесённые у могилы Торвальда, привычно слетели с губ. С момента нашего первого обряда прошло не так много времени, но своему решению я не изменил. Эсрай тоже осталась верна своему.

Мы скрепили клятвы силой и кровью. Чего мы не ожидали, так это того, что брачные татуировки, уже существовавшие у нас на запястьях, вспыхнули с новой силой. Серебряный узор засиял так ярко, что гости, стоявшие в первых рядах, невольно прищурились. Татуировки пульсировали в такт биению наших сердец, и в этом свечении не было ни капли показного: сама магия подтверждала, что наш союз не из разряда политических, а сугубо личный и искренний.

Мария Фёдоровна, находившаяся рядом с нами и знавшая о нашей предыдущей церемонии, улыбнулась. Впервые за всё время нашего знакомства я видел на её лице такое выражение. Ледяная вежливость и холодный расчёт уступили место самой обыкновенной, почти материнской теплоте.

— Что ж, искренность ваших клятв не нуждается в подтверждении браслетами брачными, — произнесла она, и голос её, обычно звонкий и властный, сейчас звучал мягко. — Ведь сама Вселенная подтвердила их. Благослови вас боги на долгие лета счастливой жизни во взаимоуважении, любви и заботе друг о друге. И да будет дом ваш полной чашей любви, счастья и детей.

Она осенила нас обережным знаком. Тот тоже засветился, подтверждая искренность её пожеланий.

Дальше мы принимали поздравления. Сперва от самых близких, затем от остальных гостей в соответствии с рангом и статусом в обществе. Я пожимал руки и произносил положенные слова благодарности, а сам то и дело косился на Эсрай. Она стояла рядом, прямая, с гордо поднятой головой, и на губах её играла улыбка.

***

Елизавета Ольгердовна обняла внука, поздравила их с Эсрай уже как супругов и отошла в сторону. Привычным усилием она раскинула сеть внимания через химер, проверяя, всё ли в порядке на празднике, нет ли где назревающих эксцессов. Гости текли меж шатров, слуги разносили подносы с горячим глинтвейном. Музыканты настраивали инструменты перед следующей частью торжества. Картина выходила мирная, почти идиллическая.

Чужого присутствия за спиной она не заметила, но прикосновения к локтю не испугалась. Химеры давно предупредили её о приближении Кхимару, и княгиня лишь на мгновение отодвинула их восприятие на второй план, возвращаясь сознанием в собственное тело.

Она обернулась к спутнику с улыбкой.

— Ты в курсе, что высшему свету сплетен на неделю дала тем, что представляла меня всем и каждому в качестве своего жениха? — Кхимару ухмыльнулся, и в его единственном глазу, не скрытом повязкой, мелькнул лукавый огонёк.

— Ну и пусть судачат. Мне до них какое дело? — Она повела плечом. — Меня в данном случае не их реакция интересует, а скорее твоя.

Кхимару осторожно коснулся её руки, едва касаясь провёл пальцами от локтя до запястья, а затем переплёл свои пальцы с её и сжал ладонь.

— Моя реакция весьма предсказуема, — произнёс он негромко. — Я рад. И, признаться, уже представил тебя на месте Эсрай в свадебном платье.

Княгиня прищурилась, окидывая взглядом толпу гостей. Демон заметил это и понял без слов.

— Только без вот этой всей мишуры и показухи, — добавил он поспешно. — Если ты, конечно, захочешь, можем устроить пир на весь мир. А можем и тихо, по-семейному. За эти дни я успел легализоваться официально. Сьёрд обещал выправить мне дворянский титул Скандинавской империи в соответствии с нашей легендой. Официально стану Хильмериком Трихёвдатом, химерологом и старым другом семьи. Так что никто не посмотрит косо на тебя за то, что твой второй супруг родом с исторической родины.

Он помолчал, вглядываясь в её лицо.

— Подумай, хочешь ли ты этого после стольких лет. Ты знаешь, я приму любое твоё решение. Лишь бы ты не пожалела.

Елизавета Ольгердовна медленно повернулась к нему всем телом. Перед ней стоял мужчина, сумевший пробить ледяной кокон печали и скорби, в котором она пребывала долгие десятилетия. Он прорубил в этом коконе дорогу к её сердцу, и оно снова ожило. Она покачала головой, и на губах её проступила улыбка, какой на лице княгини Угаровой не видел никто из ныне живущих.

— Пожалуй, я жалею лишь о том, что ты не появился в моей жизни раньше. — Голос её прозвучал непривычно мягко. — Но, видимо, всему своё время. Сколько бы нам ни было отмерено, пятнадцать лет, больше или меньше, я бы хотела провести их с тобой. Перед богами и людьми мне скрывать нечего.

Кхимару притянул к себе женщину, которую и не чаял отыскать в этой жизни, столь близкую по духу и магии, по взглядам на мир. Он прижался губами к её лбу, и это было всё, что он мог позволить себе посреди многолюдного праздника, не привлекая лишнего внимания. Затем, чуть отстранившись, склонил голову и прошептал почти в самые губы:

— Княгиня Елизавета Ольгердовна Угарова. Я бы хотел, чтобы всё у нас было по-человечески, а не по-демонически. Согласишься ли ты стать моей женой, подругой, любовью и боевым товарищем до конца жизни, которую отмерили боги либо мне, либо тебе?

— Да.

На глазах у Елизаветы выступили слёзы. Она часто заморгала, пытаясь смахнуть их, но они всё равно катились по щекам, оставляя влажные дорожки.

Кхимару снял со своего запястья массивный наруч-браслет из трёх змей, переплетённых в единую косу. Металл был тёмен, почти чёрен, но в глубине его переливались чёрные искры. Он осторожно надел украшение на запястье княгини, и змеи, словно живые, сомкнулись, подогнав размер точно по руке. Затем он привлёк её к себе и крепко обнял, замерев на мгновение.

— Это ещё не обряд, — произнёс он, отстранившись. — Это лишь обещание. Обряд проведём так, как захочешь ты.

***

Провожая императорский кортеж в сопровождении охраны на свадьбу Угаровых, император грустно улыбнулся. Кому-то веселиться, а кому-то присутствовать на казни. Путь его лежал в политическую тюрьму Кремля. В этом мрачном здании с толстенными стенами и окнами, забранными стальными решётками, в разное время содержались узники особой важности: здесь сидел Великий князь Михаил Дмитриевич по подозрению в предательстве, здесь же провела несколько дней и вдовствующая императрица, когда сын заковал её в негаторы. Теперь в одной из камер ожидала казни Светлана Сергеевна Светлова, урождённая Солнцева.

Накануне граф Солнцев испросил у императора дозволения попрощаться с дочерью перед казнью. Отказать в такой малости не могли даже с учётом тяжести совершённых ею преступлений.

У входа во внутренний двор Савельев лично проверил графа. Охранники уже обыскали Сергея Александровича на предмет артефактов и зелий, собрав небольшую горку обязательных к ношению патриархом рода артефактов, но глава Имперской службы безопасности предпочёл убедиться лично. Портативный анализатор в его руках тихо гудел, сканируя одежду графа слой за слоем.

— Граф, если вы решили сделать это ядом, лучше скажите сразу, — произнёс Савельев, не поднимая глаз от прибора. — Мы препятствовать не будем.

Сергей Александрович выдержал его взгляд, и в глазах его не было и тени колебания.

— Нет, Григорий Павлович. Я здесь вовсе не для этого. Я пришел попрощаться. Испепелять же дочь я буду собственной силой.

Савельев осёкся. На мгновение его профессионализм дрогнул, редчайший случай для человека, повидавшего за годы службы столько, что хватило бы на десяток жизней.

— Сжигание заживо — не самый щадящий метод казни, — возразил он, тщательно подбирая слова. — Может, всё-таки яд?

Говорил он это не из особой любви и уважения к Светлане Сергеевне, а, напротив, из уважения к графу Солнцеву. Гораздо проще было видеть смерть ребёнка, который уснул и не проснулся, чем собственноручно сжигать его до состояния обгоревшего трупа.

— Нет, Григорий Павлович. — Граф покачал головой. — Здесь нечего обсуждать. Вопрос принципиальный. Единственное, о чём я попрошу, — разрешение забрать останки дочери для захоронения в фамильном склепе. Естественно, после фиксирования её смерти.

— Хорошо, Сергей Александрович. — Савельев убрал анализатор в чехол на поясе. — Не думаю, что император будет против.

За пять минут до полудня во внутренний двор тюрьмы вышел император Андрей Алексеевич. За ним следовал Савельев. Двор был невелик — квадрат мощёного камня шагов двадцать в поперечнике, со всех сторон стиснутый глухими стенами. Посередине возвышался каменный столб с вмурованными в него кандалами. Вокруг столба камень был выщерблен и местами оплавлен, прежние казни оставили на нём свои отметины.

Следом во двор вступила юная представительница рода Каюмовых, внучка Динары Фаритовны, Камелия. Её алые волосы, схваченные в тугой узел на затылке, ярким пятном выделялись на фоне серых тюремных стен. Девушка держалась с профессиональным спокойствием, не по годам уверенно. Императору она передала рекомендательное письмо от матриарха рода. В письме подтверждалось, что Камелия имеет седьмой ранг магии крови и способна провести сравнительный анализ для установления прямой родственной связи. Самой Динаре Фаритовне пришлось присутствовать на свадьбе князя Угарова, поэтому она отправила вместо себя лучшую из учениц.

Компанию Каюмовой составил Пирогов, лекарь, уже дававший подписку о неразглашении на Суде чести. Ему предстояло засвидетельствовать смерть осуждённой.

Последними во двор вышли граф Солнцев с дочерью. Он вёл её под руку. Светлана выглядела бледной, осунувшейся; тёмные круги залегли под глазами, а взгляд метался по сторонам, как у затравленного зверька. В руку отца она вцепилась с силой утопающего, нашедшего спасительный круг. Но стоило ей наткнуться взглядом на каменный столб и кандалы, что через несколько минут сомкнутся на её запястьях и лодыжках, как она дрогнула. Беззвучные слёзы потекли по щекам. Грудь её поднималась и опадала в молчаливых, судорожных рыданиях, и каждый следующий шаг давался ей сложнее предыдущего, пока она не замерла как вкопанная в паре метров от столба.

— Папа, нет! — прохрипела она и рухнула на колени, обхватив ноги отца и ткнувшись лицом в его колени. — Пусть будет яд, сверните мне шею, в конце концов… Не делай этого, умоляю!

Солнцев окаменел. Руки его опустились на плечи дочери и на мгновение вцепились в них с такой силой, что наверняка оставили бы синяки на ключицах. По лицу его промелькнуло выражение абсолютной, ничем не прикрытой муки. На один удар сердца показалось, что он сорвётся и, уступив мольбам, унесёт дочь прочь из этого каменного мешка.

Но вместо этого лишь скрипнули сжатые челюсти. Граф рывком поднял дочь на ноги и встряхнул её.

— Ты опозорила род Светловых, изменив мужу со своим тестем! — Голос его зазвенел металлом. — Ты опозорила род Солнцевых своими изменами, предательством, убийствами, очернив репутацию нашего рода! И после этого ты просишь лёгкой смерти? О нет. Ты знаешь, как наказывали в нашем роду за предательство и позор.

Он подхватил дочь на руки, та почти не сопротивлялась, обмякнув в его хватке, и преодолел последние пару метров до столба, собственноручно защёлкнув кандалы на её запястьях и лодыжках. Металл лязгнул, зажимы вошли в пазы с глухим стуком. Затем граф отступил на несколько шагов. Лицо его превратилось в маску, скрыв все эмоции и проблески чувств. Он стоял и молча ждал, пока Светлана, повиснув на цепях, сотрясалась от рыданий.

— Ваше Императорское Величество, умоляю! — выкрикнула она, обращаясь к Андрею Алексеевичу. Голос её срывался на визг. — Прошу вас, не дайте моему отцу стать детоубийцей! Вы же можете сами это сделать, только не папа…

Андрей Алексеевич перевёл взгляд на графа. Тот отрицательно мотнул головой и процедил сквозь зубы:

— Выполняйте положенную процедуру.

Вперёд вышла Камелия Каюмова. В руке она держала аккуратный скальпель с узким лезвием. Подойдя к осуждённой, она быстрым, отточенным движением сделала надрез на локтевом сгибе Светланы, взяла образец крови и слизала его, после повторив процедуру с графом. Несколько секунд она молчала, затем вернулась к императору.

— Клянусь кровью и силой, данной мне от природы, — произнесла она, и голос её прозвучал чисто и звонко, — что предоставленные образцы крови мужчины и женщины, находящихся здесь, находятся в прямой родственной связи, как отец и дочь.

В воздухе вспыхнула алая искра, подтверждая истинность слов магички крови.

— Григорий Павлович, ваш черёд, — распорядился император.

Савельев обошёл осуждённую по кругу, ведя портативным анализатором вдоль её тела от макушки до пят. Прибор тихо потрескивал, но сигналов не подавал. Ни единого артефакта, ни следа посторонней магии. Закончив, глава ИСБ отрицательно покачал головой и отступил обратно, встав рядом с императором и Пироговым.

Где-то вдалеке, над заснеженными крышами Кремля, часы на башне начали отбивать полдень.

Андрей Алексеевич дождался двенадцатого удара и произнёс негромко:

— Начинайте, граф.